бормотало лицо на плече.
– Какая неблагодарность! О бедный Аяшике! – плакало лицо на груди: пальцы, пытающие его заткнуть, сделались мокрыми.
– Вепрь Белого Дракона! – раздалось над площадью, а следом:
– Укирийская свинья!
Муравьи бесновались, сводя с ума, но Аяшике больше не мог чесаться: руки были заняты лицами. Самураи продолжали выкрикивать то приветствия, то проклятия, сёгун взирал на площадь, и по его приказу воины вынули мечи.
Аяшике умирал от страха, но осознание – бесполезное перед сотней катан – озарило его. Он понял, кем были эти лица: Аяшике, чинуша из Сутэ, вылез над сердцем, а правой рукой, лишенной среднего пальца, завладел Манехиро…
– Оставьте меня в покое! – выл Аяшике. – Хватит! СОБА!!!
– В следующий раз дай ему поменьше.
– Не учи деда детей делать.
– Сомнительный совет от монаха.
Новые голоса были настоящими: отзвучав, они не оставляли после себя эха. Аяшике с опаской раскрыл глаза. Дзие прижимал к его груди руки: ладони светились, но лиц под ними не было. За правое плечо – нормальное, без носа и рта, – его держал Биру, за левое – Соба.
– Убраки рули! – закряхтел Аяшике, и бандиты послушно отпрянули. – Залей свои чаи себе в задницу, монах! Я больше не буду пить эту дрянь! Ублюдок! С-с… Гхр-р-р… – Аяшике уже давно думал, что язык Богоспасаемого Острова не создан для гнева.
– Ты же сам согласился выпить чай, чтобы вспомнить. – Дзие не вызывал ничего, кроме желания познакомить его спокойное лицо с кулаком.
– Уже третий раз пью и ничего не вспоминаю! Только вижу такое, отчего вы все наложили бы себе в хакама!
– Но в тот раз помогло, – растерялся Биру.
– В одну и ту же дзёро нельзя войти дважды.
– Какой же ты мерзкий! Будто одного Собы было мало! – фыркнула Хока.
– Ох, простите, я ведь так мечтал пойти с вами!
– Ну, меньше так меньше, – задумчиво пробормотал Соба, рассматривая чашечку, из которой Аяшике выпил проклятое пойло. – Странно, конечно: мне нужно таких три, чтобы хоть что-то почувствовать…
Аяшике шел с Шогу уже шесть дней, но так и не понял, почему Собу называли монахом и сенсеем. Шутки, которые он исторгал, смущали иногда даже Аяшике. Пока остальные пили чай, Соба подливал себе грибную настойку, но, судя по блаженному виду, на него она действовала иначе. Никто из Шогу не видел в этом ничего зазорного. Из какого такого храма сбежал этот монах? Даже внешне ни на какого служителя он не был похож: круглый как шар, с мохнатыми бровями, почти скрывавшими маленькие глазки, он легко нес самый большой короб с походной утварью и огромную нагинату. И только знание сутр, мантр и мудростей, которые Соба зачитывал к месту и не к месту, хоть как-то оправдывало обращение «сенсей». Несмотря на все это, у Хицу он был кем-то вроде правой руки. Только он позволял себе оспаривать решения, и только к нему глава иногда прислушивался.
– Мне нужно поговорить с Хицу, – заявил Аяшике. Взгляды Шогу метнулись к Собе, но тот махнул рукой, усмехаясь.
Маленький человек по имени Фоэ, совсем не похожий ни на бандита, ни на ронина, медитировал, но при приближении Аяшике открыл глаза и кивнул влево, в сторону походных мешков. Фоэ был единственным, кому позволяли ныть, и ныл он обо всем: что устал, что хочет в город, что еда невкусная. Нытье сблизило его с Аяшике, и иногда Фоэ рассказывал ему о театре и своих близких знакомствах с актерами, но никогда – о себе. Его роли в отряде Аяшике так и не понял, как не понимал остальных. Чем больше времени он проводил с Шогу, тем сильнее ему казалось, что его похитители – не грозные ронины, а убожества. Бумажные тигры, свирепые в сплетнях, жалкие на деле.
Взять хотя бы Омотаро, Хидэ и Ринго – троих увальней, по чьим туповатым лицам было понятно: они или асигару, или вообще эта. За все время Омотаро, Хидэ и Ринго хорошо если произнесли вместе десяток слов. Сладкий И и Оми показались бы рядом с ними великими мудрецами.
Хидэ нес на плечах Иноуэ. В начале пути Аяшике решил, что самый младший Шогу – это лучник Танэтомо, которому вряд ли было больше шестнадцати. Но потом его познакомили с Иноуэ – мальчиком лет восьми, который лишь хлопал мутными глазами, блаженно улыбался и большую часть времени спал. Аяшике сначала решил, что это какой-то коротышка-колдун, который к тому же не умеет ходить. Но Иноуэ внешне казался обычным мальчиком, и никакого колдовства, кроме умения засыпать на ходу, ни разу не показал.
Ладно, горожанин Фоэ, трое болванов и мальчик – полбеды. Бандиты-женщины – это уже что-то новое. Хока так и не сняла повязки, ела отдельно от остальных и тем ужасно беспокоила Аяшике, на которого точила зуб. Судя по шепелявому говору, она тоже была деревенщиной. Хока держалась Матти, и вот Маття уже отличалась от остальных. Раньше Аяшике считал, что женщина, одетая в хакама и шагающая как мужчина, не покрывающая лицо белилами и не выщипывающая бровей, – оскорбление богов и нечто, достойное немедленного порицания. Но холодная немногословная Маття, изящная, как ни одна из виденных им знатных горожанок, открыла ему новую красоту. Аяшике уже давно не волновали женщины – из всех удовольствий плотские он находил самыми скучными, однако при виде Матти его посещали необычные мысли, которые приходилось отгонять, обесценивая: «Баба, которая хочет быть мужиком, – видали мы таких. Наверняка у нее там под хакама катана не меньше моей. Тьфу, мерзость».
Биру и Дзие были единственными, кто не испытывал к нему презрения, однако это нисколько не помогло Аяшике понять, что они за люди. Аяшике попросил Биру рассказать, каким ветром того занесло на Остров. Очевидно, это произошло давно: буракади говорил бегло, хоть и не мог избавиться от чужеземного рычания в говоре, и об Острове знал немало. Но Биру в ответ только пробурчал что-то и отошел от Аяшике в конец отряда.
Дзие отмахнулся, что сейчас не время для долгих историй, но сообщил, что ему дарована сила исцелять раны и хвори. Аяшике восторженно и честно ответил, что никогда не видел таких искусных лекарей, в надежде, что Дзие расскажет больше, но без толку: ронин был из тех, кого не купить за красивые слова.
– Но, Дзие-сан, это же немыслимо! – трещал Аяшике, постепенно раздражаясь. – Вы, должно быть, самый ценный человек во всей Земле Гаркана! Вы могли бы занять место подле величайших даймё! Неужели вы можете даже отрубленную голову вырастить заново?
Дзие задумался и думал долго, прежде чем изрек:
