которого так сильно любил Манехиро, по-прежнему оставалась самой прекрасной из женщин. То, что она была уже не молода и пережила больше темных, чем радостных дней, не отразилось на ее лице, а глаза блестели даже ярче, чем обычно. И это было объяснимо: Юки из рода Манасунэ ненавидела придворную жизнь. В их провинции женщинам было дозволено путешествовать и участвовать в делах мужей, а не только рожать наследников. Наверняка Юки сама настояла на том, чтобы ее послали с Манехиро, – ее дух жаждал опасности и свободы. За этот дух Кадзуро полюбил ее и сделал своей женой.
– Вы непременно добьетесь успеха, – сказала Киникао, улыбаясь роскошными черными зубами.
Юки встала напротив супруги сёгуна. Та вынула из рукава ярко-красный камень, похожий на чернильный, но мягче и жирнее, и стала выводить на лбу и щеках Юки незнакомые мелкие знаки. Когда та обернулась, Манехеро содрогнулся: казалось, какой-то безумец изрезал прекрасные черты лезвием. Затем Киникао приказала Манехиро опуститься на колени и нанесла знаки и на его лицо.
– Это ваш пропуск в земли, не предназначенные для человека, – сказала она. – Не беспокойтесь: существа Изнанки будут видеть печать, даже если она сотрется или смоется. Она помечает не тело, а самый ваш дух.
– Простите мне, недостойному, этот вопрос, Нагара-сама, Киникао-сама и Юки-сан, – решился наконец Манехиро. – Но кто этот друг, которого я, ничтожный, потревожу ради своего исцеления?
Нагара, кажется, только и ждал этого вопроса, потому что в его голосе прозвучала неприкрытая гордость:
– О, сможете ли вы вместить в уме величие нашего сёгуна, обладающего такими друзьями? Вас исцелит Шаэ Рю – дракон-покровитель Земли Гаркана.
Нагара оказался прав: при звуке этого имени Манехиро едва устоял на ногах, а затем прильнул к земле ладонями и лбом, не зная, какими словами выразить благодарность. Он, червь, едва не опозоривший (притом умышленно!) сёгуна, отправится к Шаэ Рю за исцелением своей никчемной души! И настоял на этом все тот же сёгун!
Что стало, то стало. Нагара прав: замыслы Гаркана не разгадать никому…
…Прекрасный сад обратился сырым и темным лесом. Ветви, похожие на костлявые руки, с которых содрали мясо, поддерживали туманную высь, чтобы та не обрушилась наземь. Зато обрушилось осознание, и ужаса в нем было больше, чем дождя в тучах. Уж лучше бы упало небо!
Манехиро не с первой попытки совладал с увязшим в грязи телом. Ребра треснули при падении, и каждый вздох был мучением. Но не в этом заключался ужас. В чем-то другом, что пока ускользало от его внимания. Он говорил с кем-то, но не мог вспомнить ни слова. Ему не нужно было ничего делать – все уже случилось. Он не успел…
В безмолвии и оцепенении, где застыли даже травы и ветви сосен, появилось движение. То бился о камни, скатываясь по склону, какой-то круглый предмет. Манехиро зажмурился, но вздрагивал с каждым ударом предмета о землю.
Наконец что-то мягко толкнулось о ногу, и снова повисла тишина. Манехиро открыл глаза. Слезы смешались с грязью. На волосы, в которых застрял сломанный гребень, налипла хвоя. Струйки крови все еще бились из алого горла слабыми толчками.
Юки была мертва.
* * *
Аяшике продолжал бессильно лежать, как перевернутый жук. Ужас и печаль сдавили грудь подобно огромному камню. Он ощутил на щеках влагу – он плакал, глядя, как падает в грязь отрубленная голова.
Тихо потрескивал костер да сопели спящие Шогу. Молодой лучник Танэтомо, стороживший отряд, повернулся к Аяшике, но не придал его стону значения: от муравьев под кожей Аяшике все эти дни спал беспокойно. Рядом храпел Соба… Это все его чай. Не надо было пить… Ёкай знает, что туда подмешали…
Но как бы Аяшике себя ни уговаривал, он не мог избавиться от чувства, что все привидевшееся действительно происходило. И не с кем-то, а… Нет, это безумие. Аяшике и тот воин, который являлся и в других снах, не могут быть одним человеком!
– Манехиро. Иношиши Манехиро. Ма-не-хи-ро, – Аяшике постарался четко произнести каждый слог, чтобы не потерять ни единого звука.
И вдруг проснулся Демон. На этот раз ни муравьи, ни приступы удушья не возвестили о его приходе, но его присутствие было ни с чем не спутать. Демон помолчал, подбирая слова, и сказал то, чего не говорил никогда:
«Это мое имя».
Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:
«Ни пива, ни вина в Земле Гаркана нет, поэтому пьют здесь саке – бурду из риса. Саке можно пить и холодным, и горячим, из бутылки или из красивых чашек, но это не сильно помогает делу: напитка омерзительнее в мире не найти. Даже аллурийская водка приятнее, а вы знаете, что такое аллурийская водка…
Но несчастные, которых Господь за их грехи не одарил даже пивом, почитают саке как благословение небожителей. О проклятый край… О, я многое бы отдал за одну-единственную кружку пива из Митровиц…»
Глава 7. Сказания о драконах и свиньях
Не считая тех, кто ночью нес дозор, Биру просыпался первым.
Совершив утренние дела – помочившись, умывшись, заплетя волосы в хвост и приладив пряди маслом, подровняв в мутном зеркале усы и бороду, – он занялся телом. Прыгал на месте, пока не сбивалось дыхание, приседал и отжимался, растягивал руки и ноги, разгонял по жилам ки, давя на определенные точки, пока на них не оставался след от ногтя, и только потом брал в руки катану. Затем следовала медитация, а иногда Биру даже успевал черкнуть пару строк в дневник.
В это утро он успел лишь размяться. Нужно было как можно скорее убраться из Укири в Земли Раздора, остальное зависело от Аяшике. Биру – наверное, единственный из всех – подозревал, что Аяшике правда не знает своего настоящего имени. Но накануне Соба дал ему свое грибное зелье. Помнится, прошлый пленник на этих грибах вывалил все, что от него требовалось. Правда, когда очнулся, едва не откусил ухо Танэтомо, а потом размозжил себе голову о камень…
Сегодня все решили встать раньше, чем просил Хицу: кто-то занялся завтраком, кто-то приводил в порядок одежду и оружие. Один Аяшике храпел, словно спал в собственном доме, а не в лесу.
Когда Биру уже отходил от лагеря, чтобы побыть в уединении, его окликнул Соба:
– Хайку, Биру!
Тот растерялся: как он в такой спешке разложит писчие принадлежности и выведет стихотворение с тщательностью, какую Соба обычно требует? Биру не был хорош в поэзии и каллиграфии, и
