не мог быть хорош: если изъясняться за эти годы он научился, то пользовался кистью по-прежнему не лучше ребенка.
Соба заметил его сомнение и подтвердил с безжалостной ухмылкой:
– Каллиграфией займемся позже. Расскажешь вслух. Не смей возвращаться без хайку!
Вообще-то Биру хотел разгрузить ум короткой медитацией, но мало что может сравниться с гневом Собы. Биру не сочинял с самой зимы и успел напрочь забыть, сколько слогов должно быть в хайку.
Пустынный север Укири был суров, но живописен. Блики молодого солнца резвились на волнах, которые будто бы пытались поднести поближе к берегу россыпь мелких необитаемых островов. По камням суетливо бегали крабы, потревоженные размашистыми шагами буракади. Но этого простого, нежного утра Биру перед собой не видел. «Пять, шесть, семь? Или пять, семь, семь? Или не семь вовсе?» – беспокоился он, пытаясь вспомнить свои предыдущие хайку. Отчаявшись, Биру уселся на камень и подставил лицо соленым брызгам. Все, что этот край дарил своим детям по праву рождения, чужаку доставалось с трудом.
– Пять, семь, семь? Может, семь, семь…
– Пять, семь, пять, – вдруг прозвучал ответ.
Судя по внешнему виду, не так уж и нежился Аяшике в своем грибном сне: лицо казалось еще более одутловатым, глаза покраснели. Покраснел и Биру:
– Что ты здесь делаешь? Кто разрешил?
– Остынь, рыбоглазый. – Аяшике искренне удивился его раздражению. Он указал на свои ноги: голени были связаны, он мог лишь семенить. – Этот ваш монах, Соба, разрешил мне прогуляться. Решил, видимо, извиниться за свой чай.
– А что чай? Тебе что-то снилось? Гейши, как говорил Соба?
– Я похож на человека, которому снились гейши? – фыркнул Аяшике. – Нет, ничего мне не снилось. Я просто паршиво спал. Башка раскалывается, а они там галдят. Можно я посижу тут с тобой?
Он выбрал «пятую ступень» речи – так говорят со знакомыми или показывают свое расположение. Из всех особенностей языка Острова «ступени» Биру ненавидел больше всего: их было семь, и порой перепутать ближайшие – значило потерять голову. Но в чем-то эти ступени и помогали, как сейчас: раньше Аяшике использовал с Шогу шестую, а то и последнюю, ступень презрения. Но и тогда, и сейчас был будто бы… искренним? Аяшике выглядел несчастным, и Биру устыдился. Он и раньше замечал, что Аяшике обращается к нему чаще, чем к остальным. Хотя к черту мягкосердечность: наверное, хитрый дознаватель просто рассудил, что Биру самый тупой и доверчивый из Шогу, что было недалеко от правды.
Теперь они сидели вместе, молча: Аяшике созерцал поднимающееся из дымки солнце, Биру все думал о слогах и с удивлением обнаружил, что Аяшике был прав. Пять, семь, пять.
– Спасибо. За слоги. Как ты понял, о чем я думал?
– Мысли твои прочитал.
Биру вскинул брови, но Аяшике сипло захихикал.
– Какой же ты смешной! Чего еще может быть пять и семь? И как, получается?
– Да, – соврал Биру. – Соба отличный учитель. И Хицу тоже. И Маття. Мы часто сочиняем хайку все вместе, когда есть время. Один придумывает задание, а другие пишут. Потом Хицу предлагает выбрать несколько победителей: если получилось неблагозвучно, он может похвалить за донесенную мысль…
– Как мило, – скривился Аяшике. При упоминании Хицу вся его приветливость куда-то испарилась. – Что еще делаете, когда не нужно красть и убивать людей?
– Мы никого не… эй!
– Скажешь это моим слугам или тем мати-бугё, которых вы убили, когда попадешь в свой ад!
Биру не заметил, как вскочил на ноги. Аяшике неуклюже поднялся следом, пытаясь не запутаться в веревках. Биру терпеливо подождал, пока он распрямится, чтобы проорать:
– Ты пришел, чтобы унизить меня и моего господина?!
– Нет, я не этого хотел. Но знаешь, трудновато сдержаться, когда тебя вырывают из твоей жизни, убивают твоих слуг, тащат четыре дня через лес, не пытаясь ничего объяснить, и опаивают дурманящей дрянью, но при этом того, кто все это придумал, поливают медом!
– Твоя песенка уже была спета. Ты и сам знаешь, что Тайро перестал в тебе нуждаться!
Аяшике вытаращил глаза. Задело. Притом слова Биру не были правдой: набожная дочь Тайро говорила, что Аяшике уже не тот, но не упоминала, что его собираются отстранять от дел. Похоже, Биру успел изучить его слабости и страхи, и удар оказался точным, как выстрел Танэтомо.
– Да как ты… Да что ты… Ты ничего не… – рычал Аяшике в ярости, пока его ногти расчесывали локти в кровь. Биру раньше не замечал, что на волосатых руках пленника не осталось живого места – сотни старых шрамов и свежих царапин. Аяшике зажмурился, согнулся, словно его пронзила боль, обхватил себя за бока и сдавленно прошептал уже не Биру, а себе: – Заткнись, заткнись…
Биру усадил его, принес в ладонях морской воды и побрызгал в лицо. Аяшике успокоился и затих. Как он ни пытался это скрыть, Шогу сразу заметили, что он страдает какой-то душевной болезнью. Дочь Тайро говорила, что дело в пьянстве, но Соба и Хицу знали, что не в нем. А знает ли сам Аяшике?..
Пора было возвращаться: мало ли что сделает с собой безумный пленник, да еще и после напитка Собы. Но пленник внезапно взмахнул рукой в сторону моря:
– Смотри!
Биру неохотно обернулся, на всякий случай сжав предплечье Аяшике, – вдруг это уловка? Но пленник не врал. От островов к берегу плыл какой-то предмет. Его можно было принять за большую корягу, но двигался он быстрее ленивых волн. Если это морской дракон – драконов Биру никогда не встречал, – то песенка их спета. Аяшике со связанными ногами далеко не убежит, а Биру не позволит себе явиться живым к Хицу, потеряв пленника. Придется биться с драконом голыми руками.
Существо выбралось на берег. Нет, не дракон: крупное, но короткое косматое тело на крепких ногах не имело ничего общего со змеиным. Огромный пес? Зверь отряхнулся, подняв тучу брызг, и, торжествуя, хрипло взвизгул. Аяшике засмеялся, и зверь сначала повернул к ним большие треугольные уши, затем всю голову и застыл в том же трусливом недоумении, в каком пребывали они.
– Вепрь выплыл из волн! – сдавленно хихикал Аяшике.
Вепрь, словно услышав и вспомнив, зачем он здесь, встрепенулся и решительно затрусил в сторону леса. Аяшике и Биру молча наблюдали, как вепрь ускоряет шаг, цокая копытцами о камни и распугивая крабов, и теряется в дымке. Биру тоже не сдержал смеха:
– Что за странное утро!
– Я вспомнил имя.
Смех оборвался. Признание стоило Аяшике огромных трудов. Боясь напугать, Биру сказал как можно мягче:
– Теперь ты готов поговорить с Хицу! Если ты правда вспомнил, клянусь – он все
