Ифа, — потрепал он девочку по голове, — передай отцу, что доктор хоть и сасанах, но слово держит. И свое, и ведьмы. И усилия его были не напрасны.
Сквозь нетопленый очаг потянуло ароматами лука и мяса. Ифа сглотнула слюну.
— Ты ела, девочка?
Она поджала губы. Замотала головой.
— Мы… папа не может работать и за лодку надо заплатить, так что едим раз в день. Вечером. Что останется после гостей.
Эдмунд долго и не думал.
— Тогда спустись и поешь за меня. Я заказал у Мойры, но упаду в тарелку носом — так спать хочется. Жалко пирога. Да?
Ифа нерешительно засмеялась.
— Но, доктор сасанах, это милостыня, а мы…
— Это услуга. И нет — не плати, пожалуйста. Вы ведь доктора не звали? Я пришел по доброй воле. Потому что у тебя хороший отец. И я чересчур ответственный.
Просто рука не поднималась брать деньги.
* * *
Элоди ходила от алтаря к океану и от океана к алтарю, окончательно отдернув занавеску. Бесенок то и дело попадался под ноги, вешался на подол, но ведьма не в силах была его замечать. Внутри бурлило какое-то странное, забытое в юности чувство. Там, где осталось желание всех несбывшихся поцелуев. Пузырьками прыгающего источника, что под Безье. Смешками, вырывающимися в кулак. И уши горели.
Как он поправил ей волосы — такой простой жест — а внутри все аж задрожало и растаяло. Это страшно. И прекрасно.
Солнце белым пятном дышит сквозь тучи. От влажной земли поднимается пар, и мир словно немножко розовый, как и все эти ее странные мысли. О том, как он улыбается, и на левой щеке появляется ямочка. Нет, это невыносимо!.. Элоди топнула ботинком. Трава… лодыжки даже сквозь шерсть чулка промокли.
Ох. Он оставил коня! Бледный, в яблоки, пасется на вершине буерака. Значит ли это, что и он растерялся?.. От того, что случилось и не случилось между ними?.. И попросту забыл? Полез на тропу… Хоть бы не свернул себе там шею.
Первой мыслью было вскочить верхом и мчаться к нему. На завтрак и…
Или пусть бы свернул! Merde.
Довольно, ma cherie. Тебя не звали. И даже если позовут — это все неприлично, неправильно и непотребно. Слишком скоро и слишком «в омут с головою». И дело даже не в том, надо ли это Эдмунду или ей показалось. Не в том, предает она таким образом память о Бастьене или нет. Не в том, что жизнь не будет подчинена трагической любви. Дело в том, что вообще шевельнулось внутри нечто настолько безумное. Да что там шевельнулось — развернулось на целую строчку гальярды. Она была уверена, что стала старше и мудрее.
«Мудрая Луди», в конце концов!
Но, видать, сердце человека — не дольмен. Тот требует платы, а сердце идет в расход просто так. И… кто знает: легенда о том, что камням надо платить — это истинная правда или просто утешение для отчаявшихся сердец? Каковым ее сердце вдруг быть перестало.
Жуть.
Элоди вернулась к алтарю, осматривая стены будто в первый раз. Кристаллы на потолке питаются дневным светом. Отдают ночью. Потому и светился дом, когда она лежала на берегу у пещеры. Вдруг у того есть причины, объяснимые наукой?..
Нет. Потому что тогда она — глупая гусыня, что пряталась за легендами, только бы не жить.
Алтарь вот тоже чуточку светится же. Хочет жертв. Да?
С алтаря на нее с ужасом и восхищением смотрели серые глаза раненого тори.
— Неужели… богиня Эри? — прошептал тот одними губами.
Элоди поджала свои. Запахнула плащ над красным платьем.
— А ты кого ищешь, Оуэн?
— Я… я хотел бы ногу.
Она кивнула. С сочувствием положила руку пациенту на плечо.
— К сожалению, ее больше нет. Иногда, Оуэн, то, чего мы хотим, вернуть невозможно. Зато… потери открывают новые горизонты.
Скорбь на лице тори смешивалась с болью и отчаянием.
Элоди рассеянно и ласково трепала его по плечу.
Вот оно. Вернуть нельзя. Но новые горизонты — открылись… Страшно перестать быть тем, кто ты есть. Даже если это был не совсем человек… Тем более страшно!
— Вы знаете, что камни дольмена требуют жертвы, правда?
Оуэн сглотнул, замирая.
— И… зачем им понадобилась моя нога?
— В обмен на вашу жизнь. Доктору Хейлу пришлось для того крепко потрудиться.
— Сасанаху? — выплюнул Оуэн.
Элоди рассмеялась.
— Вот так ирония, правда? Тори спасает сасанах. Совершенно бескорыстно. Только навредить ему, Оуэн, — сделала она страшное лицо. — Дольмен заберет у тебя вторую ногу. Или еще чего похуже!
— Богиня, — перекрестился слабой рукой Оуэн, — я сделаю все, что скажешь! Молю, только не гневайся, не отдавай меня призрачным всадникам…
— За тебя сражался доктор Эдмунд Хейл. Не щадя собственного живота. Готовый на сделку с дольменом и самой смертью. Знаю, ты не рад тому, чем пришлось пожертвовать. Я тоже надеялась на лучшее, но во всякой борьбе приходится идти на жертвы, не так ли? — Элоди поправляла свитер вокруг его головы, осторожно проверяла пульс, компас — тот светился. А Оуэн кивал, пусть и подернутый испариной. — И не сам ли ты эту борьбу затеял, Оуэн?
Приложила ладонь к его лбу. Повстанец прикрыл устало глаза, но расплылся в улыбке.
— Спасибо, богиня… Нашла утешение для страждущего сердца…
— Местные зовут меня мудрой Луди. Пока ты в Дулайне, Оуэн, обещай забыть о вражде с сасанахами. Слушайся доктора. И тогда сможешь выйти за его пределы и творить что угодно. Такое обещание берет с тебя дольмен, не так ли? — она обратилась к потолку.
Потому что правда это или нет, а уважения никто не отменял… Как говорил славный Жан-Батист Моро. Должно быть, совсем седой теперь…
Ведь мы лишь люди.
У входа протяжно заплакал Бесенок. Ох, голодный ведь совсем! И она, кстати, тоже.
* * *
Глава 14
Любовь — это
Любовь — это фокусник, который вытаскивает мужчину из его же собственной шляпы.
Б. Хехт
Когда Эдмунд добрался до дома, он уже не чувствовал ни рук, ни ног, ни головы. Эй обнаружился у Падди на втором этаже и мирно спал, и его ждал бульон на тумбе, а Падди с женой снова отругали сасанаха за все на свете. Но зато на порог пустили. Да и ссадины Падди он проверил — все в порядке, второй гнилой
