той явно полегчало от слов сочувствия. А спокойствие… Спокойствия не может дать кто-то другой. Спокойствие идет из сердца.
Если, конечно, он не умеет его оттуда добывать, как Бастьен Лефевр. Напишет пару слов — и она будто голос его из детства слышит, как приговаривает над разбитой коленкой или подтрунивает над ее привычкой сидеть скрестив ноги — и все улеглось на свое место. Он знает. Он помнит. Он принимает. А значит и бояться нечего. И так тепло от него, что даже после смерти, даже другого человека компас с памятью о нем все еще ведет к жизни.
Оуэн ведь, пусть и тори, но человек. А уж какой путь выбрал — это не ее дело и решение. И не Эдмунда Хейла. Они лишь спасти должны были то, что люди отнимать права друг у друга не имеют.
Эдмунд Хейл… к своему удивлению, Элоди вдруг отчетливо поняла, что его присутствие действовало на нее похоже. Доктор тоже не ждал от нее ничего. И принимал такой как есть. Даже если она ведьма, даже пусть она сказала ему, что спит на алтаре или плавает как селки. Не посмотрел на нее косо ни разу.
Сразу разгадал в ней обычную женщину. Принес стекло, хотя она наорала на него тогда — пожелал остаться. Сказал… что ей идет красное платье. Угостил овсянкой. Выслушал все плохое и хорошее. И не ушел. Не сказал, что ей не положено. Не ждал от нее света. Ничего не ждал. Но явно был не против оказываться рядом.
Распогодилось, а насквозь промокшая Элоди так и стояла у клифа, замирая душой. И снова обнаруживая, что может жить и дышать без привычного компаса — едва приложила ладонь к гулко бьющемуся сердцу.
Неужели… неужели у нее по-прежнему есть право на такое? Она была уверена, что для нее выбор был сделан, несмотря на недовольство отца и всех. Что все пошло кувырком, любовь раскололась, не состоявшись, как должно, ранила осколками и засела теплой памятью, что чувство это она будет нести до самой смерти, что просто не повезло, но зато она была честна, и он был честен. Каждый — как мог. Не всем в жизни везет. Но все кончено, хорошо это или плохо. Она сыграла все карты, спела все ноты, больше ничего не осталось.
И вдруг появляется Эдмунд Хейл со своей коровой, котенком, конем, ампутациями и упрямой верой в жизнь, с длинными ногами и непослушными волосами, синими глазами, с кляксой галки на плече, топором, кочергой, скальпелем в руке…
И вдруг верится, что-то был не конец книги, а лишь конец главы. И что есть у нее право… жить. Не как ведьма.
Право на «такое».
Что если Бастьен любил без остатка, но его самого не хватило, чтобы справиться, если ушел, не попрощавшись… это не значит, что никогда не будет того, кто и любить сможет, и справиться. И не уйдет.
Ведь есть все, чтобы это случилось.
Что она не «не заслужила».
Что ничего еще не кончено.
И страшно, и… до одури хочется сбросить наконец эту шкуру селки, в которую она сама добровольно зашила себя…
Правда?.. Ей, Элоди Моро, еще улыбнется тепло человеческой души? Не на миг, а с избытком?.. Надолго?..
Отец твердил, что она себя в могилу сведет, что ненормальная, что не будет ей счастья в собственной непокорности… Она знала, что он не прав, всему наперекор сбежала искать Бастьена, не нашла и… поверила?
Что ненормальная. И роль ведьмы приняла без нареканий. И то — когда ее вылечила пещера буррена.
Элоди обхватила себя за плечи и горько расплакалась. И словно… словно со слезами выходила вся боль.
— Я правда… смогу жить?.. — спросила она у ревущего океана.
И никакие тори не страшны. Когда мы вспоминаем наконец, кем были. Кем не должны быть. Кто есть на самом деле.
Когда она отдернула занавеску, чтобы взглянуть на того, кто вдруг разбил это страшное заклятье, из плотной пелены облаков вырвался яркий луч солнца и скользнул следом за ней. Как предвестник новой жизни, такой невозможной и неожиданно желанной.
* * *
Эдмунд не был готов ко встрече с потусторонним. Но по эту сторону занавески обнаружилась лишь бледная Элоди Моро.
— Элоди, — он даже схватил ее за руку, — что это… что это было?
Она не поняла. Всхлипнула будто. Посмотрела тепло.
— Вы о чем, Эдмунд?..
— Кто такие призрачные всадники?
Элоди насмешливо наморщила носик, а потом, шелестя несносным платьем, подошла к алтарю с по-прежнему бессознательным тори. Коснулась лба. Дышит… компас мерцает…
— Как он?
Вот же… ведьма! Издевается над его перепугом. Да и сам хорош. Просто луч света скользнул, когда она заходила, вот компас и отозвался.
— Сердится на отрезанную ногу, — передернул плечами Хейл, подошел к культе, разматывая осторожно повязку. Надо сменить. — Там солнце вышло?
— Я бы тоже сердилась… Да, вышло. Дождь закончился.
Вот и объяснение всему. Или половине всего. Рана кровоточила, но не критично.
Она присела в углу, подобрала Бесенка, начала гладить.
— Мой отец любил говорить, что не стоит судить о том, чего не знаем. Я не знаю, как оно работает, Эдмунд. Ни свет, ни призрачные всадники. И просто принимаю с уважением. Ваша работа мне иногда тоже кажется магией.
— Скажете тоже, — усмехнулся он. — Но постойте — ваш… отец⁈
— Ну да, что странного. Как у всех людей, у меня есть отец.
Ага! Таки людей. Эдмунд ухмыльнулся.
— Вы не упоминали о нем прежде.
— Как-то повода не было, знаете ли…
Элоди снова кололась. Но как же ей это шло. Не меньше платья. Эдмунд потянулся к инструментам. Стоило зашить вот этот разрез.
— Он жив? Почему вы не вернулись к нему?
Элоди фыркнула.
— Как? Я француженка, Эдмунд, о том нельзя в Англии или Ирландии заявлять открыто. У меня не было денег. Все, что я могла — стать той, кем стала… Да и отец был яростно против моей поездки за Бастьеном. Мы разругались. Как же я вернусь?.. Словно доказательство его правоты.
Пф! Эдмунд даже, кажется, издал этот звук вслух. И Элоди ощетинилась еще пуще.
— И из-за такой мелочи вы оставили его в неведении, что живы, Элоди? А что ваш брат?
— Это не мелочь! — вмиг вспыхнула ведьма и вскочила, не выпуская из рук котенка. — Это… это честь, гордость… вам не понять. И, вообще, Эдмунд,
