Моделировали молекулы, искали пути синтеза, создавали новые рекомбинантные клеточные линии, но тщетно – замена пары-тройки метильных групп не давала ничего, ферменты менингококка перекусывали связи новых молекул, как кусачки проволоку. Надежда таяла. Население Земли – тоже.
В особо защищенных лабораториях, вроде нашей, выделяли и изучали штамм – искали новые рецепторы в клеточной оболочке. Пытались изобрести вакцину, пытались выделить антигенные участки и посадить их на аденовирусы… Ситуация усугублялась тем, что ученые и сами становились жертвами Ямальской смерти. Все больше исследовательских коллективов прекращали работу из-за потерь. Ученые гибли на фронте войны со стихийным явлением.
Врачи перестали лечить атипичный менингит. В приемных все работали в СИЗах. Первичные симптомы – жар, тошнота, головная боль – не обязательно означали менингит. Особенностью Ямальской смерти были распухшие до безобразия губы. Завидев их или получив анализы, врачи просто констатировали диагноз и сообщали: две недели. Или неделя, если наступала стадия геморрагической сыпи – багровые пятна на лице и руках красноречиво говорили о судьбе пациента. Как и спазм шейных мышц – без пяти минут мертвецы ходили, вжав в плечи затылок, будто в последние дни пытались насмотреться на небо.
«Попросите кого-то заняться похоронами и добро пожаловать в карантинную зону. С семьей попрощаетесь через стекло. Соболезнуем».
Некоторые семьи героически доживали последние недели в квартирах, отправив в специальные службы запись об адресе и прогнозируемой дате конца. Некоторые совершали суицид, не дожидаясь смерти.
Я вспоминал давнюю пандемию и содрогался. Когда я был маленьким, еще оставались магазины. Хорошо, что теперь все покупают дроны. Продавцы пакуют заказы, не контактируя с клиентами – отличный сдерживающий фактор.
Но проблемы множились. Как и во все времена, глупость не имела пределов.
* * *
Вжикнул на запястье брасфон. Я махнул по нему ладонью, из браслета выскочила пластинка дисплея. Звонил отец. «Принять».
– Леша, привет. – Папа сидел у себя на веранде, смотрел грустно и пристально. – Вы когда с девчонками старика навестите? Я ж соскучился.
Я тоже, на самом деле. Полгода у него не был. Знаю, что старик от скуки дуреет в своей деревне, а навестить не могу.
– Привет, пап. Сам скучаю. Но пока приехать не можем. Я в работе, а девочек катать лишний раз опасно.
– Слушай, ну, может, не пропадут без тебя в твоей раболатории? Приезжай, а? Сок березовый пошел, я банку поставил, по два литра за вечер снимаю. В шахматы поиграем? А то, как Валька умер, я уже заманался с компьютерами тягаться.
– Что, ни разу не выиграл? – усмехнулся я.
– Не-а. – Он уныло шмыгнул носом. – Так что тебе стоит на выходные?..
– Пап, нет у меня выходных. – Признаться, я бы с удовольствием дал старику поставить мне пару матов и поворчать на меня за быстрый размен ферзей. Но… – Мы тут человечество спасти пытаемся.
– Да никуда твой тетраэдр не денется! Вас там сколько? Сорок человек?
– Тридцать. И он «Икосаэдр».
– Да хоть квадрат. Вы ж там ерундой маетесь. Ну какой еще ларингит? Мне соседка рассказывала, она лором работала…
– Менингит. – Я закипал. – Ямальский. Смертельный, хуже сибирской язвы. Бать, не начинай.
– Да это они нас специально по домам рассадили, чтоб теневую экономику ворочать.
– Какую… Ч-черт, пап, мне не до конспирологии сейчас. Ты хотел чего-то?
– Говорю: бросьте вы этих глупостей, Алексей Сергеич, приезжайте, я вам такой чай заварю, никакая болячка не будет страшна. Баньку растопим, самогонч…
– Пап, хватит! – рявкнул я. – Люди умирают. И если я не продолжу работать, то умрут все. Я целый день за амплификаторами провел, у меня сейчас глаза вытекут, я спать хочу! Ты сиди там, пей свой сок и засунь свои бредни…
Меня понесло. Напряжение, страх, тревога – все вылилось на бедного моего папку, простого сельского мужика, который не виноват, что по миру гуляет зараза, а я, подпертый девятью с лишним миллиардами жизней, не могу дать осечку. Он не был виноват, что не болел почти никогда – то ли вирусы до деревни не добрались, то ли и правда здоровье у него бычье. Только от Ямальской смерти не помогал ни самогон, ни березовый веник, и мне было жутко оттого, что я не могу этого объяснить.
Он не был виноват. Это я, на беду свою, школу с золотой медалью окончил, в науку пошел…
– Ты это… Остынь там, – грустно ответил папа на мою тираду. – За дефекатором он день провел… Не надо так с папкой, жалеть потом будешь…
И отбился. Я даже «пока» сказать не успел. Сидел, стиснув зубы от бессилия, страха и злости.
Да уж. Умножая знания, умножаешь печали.
* * *
Гонка со смертью шла по всему миру. Ведущие биотехнологические лаборатории бились над проектом «Икосаэдр». Строили модели и прогнозы, редактировали гены и рецепторы фага, проводили направленные эволюции. Процент эффективности возрастал, но ученые тоже заражались и гибли. Уже сошли с дистанции лаборатории в Берлине, Хельсинки и Дубае. Одно нарушение техники безопасности – и Ямальская смерть за неделю выкашивает всю группу.
Где-то персонал таял постепенно. Люди заражались по одному-два и уходили доживать на карантин. Кто-то удаленно обрабатывал данные, пока оставшиеся в строю коллеги проводили их в «мокрых» лабораториях.
Все модели и базы, серотипы фагов, реактивы и протоколы реакций хранились в открытом доступе. Над проектом «Икосаэдр» работало восемь лабораторий в мире. С каждым месяцем их оставалось меньше. Когда проекты закрывали, данные их экспериментов служили на благо других. Мировое научное сообщество впервые всерьез объединилось. Коммерческие тайны, гонка инноваций – все это слетело с научного мира, как шелуха. Осталось главное – стремление спасти человеческие жизни.
Финансы государств текли в наши разработки, в снабжение больниц и в меры безопасности. Урезали почти до нуля не только военный сектор, но и космический. Ибо зачем он нужен, если нас не будет? Главное всегда остается на Земле.
* * *
Мы с Аней сидели на диване в обнимку. Василиса катала по полу цветастого плюшевого стегозавра. По «пленке» показывали меня – в аудитории у знакомого со школьных времен плаката: икосаэдр на пружинке с торчащими из ее основания ножками. Схематическое изображение бактериофага.
– Пусть вас не пугает слово «вирусы», – вещал я с окошка записи видеоконференции. – Не все они вредны для человека. Бактериофаги действуют исключительно на бактерии. Эти организмы – природное оружие. Фаги миллионами лет паразитировали на бактериях, разрушая их. Залог их выживания – способность заражать тот самый менингококк. Поэтому мы и делаем ставку на вирусы там, где не работает ни один из антибиотиков.
– Но в чем сложность? – спросила из другого окошка репортерша. –
