благоразумно сидел в квартирах, теперь теряли веру в спасение и выходили на улицы, ездили в автобусах, саботировали дроны… Многие смирялись с судьбой. Из тридцати человек в «Икосаэдре» нас осталось семнадцать.
Думая об этом забеге наперегонки со смертью, я полулежал на диване, сдерживая слезы, и смотрел на Василису. Она же лежала на ковре, болтая ногами, и смотрела «пленку».
Шел мультик про цирк. Веселый лопоухий слон пытался допрыгнуть до висящей над головой морковки и смешно падал, кувыркаясь через голову. Я содрогнулся. Ненавижу мамонтов. Даже лысых.
Василиса захохотала после очередного мультяшного сальто, кувыркнулась на диване и затормошила меня:
– Пап, давай играть в догонялки! Ты будешь слоником, а я морковкой! Догони-догони-догони!
Она заметалась по гостиной, бегая чуть ли не по потолку. Я вздрогнул снова.
– Василис, давай другую игру, ладно? Пожалуйста. Не хочу слоником.
«Да и в догонялки уже наигрался», – добавил я про себя.
Дочка швырнула в меня стегозавром и расхохоталась.
* * *
Выйдя из лаборатории и отправив СИЗ в утиль, я принял дезинфекционный душ и пощелкал по брасфону.
– Пап, девочки приедут к тебе завтра. Я остаюсь. Мы дошли до девяноста процентов. Скоро все получится. Должны успеть за месяц, если выживем.
– Проценты-доценты… – заворчал отец, скрывая довольную улыбку. – Леша, сколько можно говорить: тебя дурят! Я тебе скину…
– Не надо, – оборвал я. – Завтра они поедут на моей машине. Никакого общественного транспорта, никаких заказов. Пусть едят все с твоего огорода и не выходят за пределы участка. Никаких гостей. Никаких доставок. Понял?
– Да я ими и так не пользуюсь! Думал, только игрушек каких Ваське…
– Я сказал, нет. Если Василиса будет клянчить сладости – не слушай. Если захочет новых игрушек – потерпит. Аня проследит. Договорились?
– Все, что хочешь, сынку. – Отец поднял ладони в примирительном жесте. Лицо его светилось.
– Спасибо, пап. – У меня дрогнул голос. – Я скоро вас догоню. Давай, до связи.
– Бывай, доцент. Будем скучать.
Я отбился и позвонил Ане. Велел ей собираться, брать Василису в охапку и мчать в деревню. Сказал, что в городе слишком опасно. Что я домой все равно не вернусь, пока не закончим, – мы все остаемся в лаборатории. Аня слушала не перебивая.
– …У отца огород, картошки поедите, курицу, помидоры с огурцами. Обойдетесь без мороженого месяц. Мы уже близко.
– Сколько вас осталось?
– Одиннадцать человек, – скрипнув зубами, ответил я. – Мы последние. Больше лабораторий нет. Это… это финальный спринт. Последний рывок. Либо мы, либо она. Кто-то из нас выиграет в этих проклятых догонялках, понимаешь? И я хочу, чтобы вы были в безопасности. Меня вы нескоро увидите. Василиса будет скучать и ныть. Но вы с папой придумаете, чем ее занять, да?
– Конечно, – грустно улыбнулась Аня. – Курей пускай кормит, в речке купается. Научим ее картошку окучивать.
– И в шахматы играть, да. Только самогонки не давайте.
Усмешка прорезала рот Ани. Я увидел, как сгустились пучки морщин в уголках ее запавших глаз.
– Ты сама хоть спишь по ночам? – спросил я тихо.
– Пытаюсь.
Она пожала плечами и сказала взглядом: «Не будем об этом».
– Все скоро закончится. Я спасу вас.
– Обещаешь?
И тут моя выдержка треснула. У меня дернулся уголок рта, а застрявший в горле ком не дал ничего сказать. Всего один раз жена увидела меня не просто смертельно уставшим, но почти сломанным – когда я покачал головой в ответ на этот ее вопрос.
– Все ждала, когда ты признаешься. Это видно, – сказала она, помолчав. – Я люблю тебя.
– И я тебя. Палеонтолога от меня поцелуй. И позвони, как доедете.
– Обязательно. – Жена улыбнулась, глядя на меня с нежностью и надеждой.
Утром я обнаружил, что вырубился, не сбросив звонок. Экран показывал, что Аня еще два часа смотрела, как я пускаю на подушку слюни. Странная женщина.
* * *
Мы жили в кабинетах. Спали по шесть часов, ели дважды в день. Заказывали дронов каждый в свою комнату, не пересекались без СИЗов и молились, чтобы пораженцы до нас не добрались. Чтобы очередной заказ с едой или реактивами не стал последним.
Прошла неделя. Нас осталось семеро. Мы даже не разговаривали – экономили силы.
Раз в пару дней я звонил семье и просто слушал, как щебечет Василиса и довольно бухтит отец. Смотрел на улыбку Ани и вспоминал, ради чего я борюсь. После этих звонков мне не снились ни икосаэдры, ни мертвые мамонты.
Так прошла еще неделя. Умерли Дергачев, Леонов и Свинтицкий.
А потом я понял, что конец наступил.
Той ночью я проснулся от дрожи. Лоб горел. Губы опухли. Болели глаза, и тошнота клубилась под кадыком.
За окном было темно. Часы показали пять утра, и я пришел в лабораторию до начала рабочего времени, чтобы ни с кем не столкнуться в коридоре и успеть проработать хотя бы еще день – в чистом помещении мы все в изоляционных костюмах, а шлюзы дезинфицируются после каждого посещения. Словно в тумане я переодевался и натягивал в последний раз душный СИЗ.
Чего я не ожидал – так это встретить в «чистом» Олега Марченко. Он уже склонился над микроскопом, отсматривая чашки Петри с последнего эксперимента. Смутное подозрение кольнуло меня под мозжечок. Олег повернулся ко мне. Сквозь пластиковое окошко СИЗа я увидел покрасневшие щеки, раздутые губы и стеклянные глаза. Я кивнул.
– Тоже заразился?
– Я… д-да. Но, Алексей, но мы…
Он указывал пальцем на микроскоп, как рыба шлепая губами. Пошатнулся – я поймал его за локоть и едва не упал сам.
Приблизился к микроскопу, заглянул в него и… Ничего не увидел.
Я катал чашку по предметному столику, проверял подпись на крышке, просматривал еще раз, глядел на свет. И ничего не видел.
– Пусто, – прохрипел я. В чашке Петри, где вчера была колония менингококка, было пусто.
– Да. – Олег судорожно вцепился мне в плечо трясущимися пальцами. – Пусто. Пусто!
– Его нет.
– Это мы… Мы победили, получается? – Он глядел на меня сквозь мутный пластик и улыбался, будто пьяный. – Мы… победили?!
Вместо ответа я рухнул в обморок.
* * *
Прошел год. Последний пациент скончался от Ямальской лихорадки два месяца назад. Мы победили.
Я сижу в парке, светит солнце, рядом жена, дочка и отец. Люди улыбаются и машут мне, некоторые не могут сдержать слез при виде меня, Марченко, Крюкова, Стукальского. Фантастическая четверка, последний рубеж.
Мы потеряли два миллиарда человек. Одна пятая населения Земли. Двадцать процентов. Безумные цифры. Во сколько раз эти цифры были бы меньше, если бы не пораженцы
