к разделу пирога.
— Вероятно. Товарищ Сталин поручил мне передать вам следующее. Необходимо ускорить наступление на варшавском направлении. Не исключено, что немцы отведут часть войска с Восточного фронта и перебросят дивизии на Запад.
— Понял вас, Александр Михайлович. Передайте товарищу Сталину, что Варшава будет взята до конца октября.
— Успеете, Георгий Константинович.
— Успеем.
Я положил трубку и повернулся к Маландину, который теперь находился со мною на борту, вместе с частью сотрудников штаба.
— Герман Капитонович, американцы начали переброску войск на Британские острова. В связи с чем нам приказано ускорить наступление на Варшаву.
— Куда уж быстрее, — вздохнул он.
— Тем не менее, передайте всем армиям Западного фронта приказ увеличить темп наступления. Никаких остановок. Никаких передышек. Враг слабеет, нам нельзя нам дать ему опомниться.
— Есть, товарищ командующий.
Я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Война только начинала набирать обороты. И то, что мы делали сейчас, должно было решить судьбу не только фронта, но и всей Европы. Я открыл глаза и снова уставился на карту.
— Курс, товарищ командующий? — уточнил командир экипажа.
— Прежний. На запад, — ответил я. — Покажем Гитлеру, где его место.
Самолет развернулся. Под крылом проплывали леса польской земли, красноармейцы и командиры клали свои жизни, что освободить ее. И надо было сделать так, что фашизм никогда больше не приходил ни сюда, ни отсюда.
— Через два часа будем в расположении 16-й армии, товарищ командующий, — доложил Терентьев.
И в этом момент штабной самолет стал стремительно заваливаться на правое крыло.
— Терентьев! — крикнул я. — Что там у тебя, черт побери, творится?
— Мессеры, товарищ командующий, — крикнул он.
Я выглянул в иллюминатор, но ничего не разглядел. «Ли-2» совершил маневр уклонения и снова выпрямился. Сквозь гул движков, стал слышен характерный треск, это истребители сопровождения открыли огонь по нападающим немецким самолетам.
Капитан Терентьев, видимо, выкрутил верньер бортового радиоприемника на полную мощность и кабину, потому что сквозь треск и вой ее заполнил молодой голос командира эскадрильи «Миг-3», которого я не слышал с 1940-го года.
Глава 10
— Говорит старший лейтенант Покрышкин! Держитесь! Сейчас мы фрицев уделаем.
Голос его прервался грохотом авиационной пушки, а кабину штабного самолета залило светом от вспышки. Похоже, советский истребитель угодил в бензобак «Мессершмита». Еще несколько минут доносились выстрелы и вой проносящихся самолетов.
— Готово! — объявил тот же голос. — Продолжаем сопровождение.
Шум воздушного боя сменился ровным гулом движков. Штабной «Ли-2» выпрямился и принялся набирать высоту, чтобы выйти за пределы низкой облачности. Сотрудники воздушного штаба заметно оживились.
— Герман Капитонович, — сказал я своему начштаба. — Пишите представление на старшего лейтенанта Покрышкина к Ордену Красного Знамени, а заодно походатайствуйте перед руководством авиаполка, в котором он служит, о присвоении ему очередного воинского звания. Так же отметьте экипажи всех истребителей сопровождения, участвовавших в воздушном бою, ну и не забудьте наших летчиков.
— Есть, товарищ командующий.
Маландин заскрипел пером. Я закурил, глядя на проплывающие внизу облачные поля. Там внизу, на местах недавних боев, еще дымили пожары. По дорогам двигались колонны танков, бронеавтомобилей, реактивных минометов, грузовиков с пехотой и тягачей с пушками.
— Товарищ командующий, — подал голос связист, снимая наушники. — Штаб 16-й армии докладывает, что Бяла-Подляска полностью освобождена. Потери противника — до двух тысяч человек убитыми, взято в плен около пятисот солдат и офицеров. Немцы отходят к Люблину и Седльце.
— Хорошо, — кивнул я. — Передайте Лукину, чтобы преследовал отступающего противника, не давая ему закрепиться на новых рубежах. Пусть выдвигает передовые отряды на шоссе Люблин — Варшава. Надо перерезать эту лазейку фрицам.
— Есть, товарищ командующий.
Связист застучал ключом. Я снова глянул в иллюминатор. Внизу, сквозь редкие разрывы облаков, проплывала польская земля. Бяла-Подляска осталась позади — город дымился, но над ним уже развевались красные флаги. Это был уже пройденный этап. Впереди Люблин.
— Товарищ Грибник, — обратился я к майору госбезопасности, — что слышно от Остера?
— Последнее сообщение пришло час назад, — ответил тот. — Канарис подтверждает, что немецкие резервы, снимаемые с Западного фронта, еще не подошли. У немцев под Варшавой лишь гарнизонные части и остатки разбитых дивизий.
— Значит, у нас есть фора дня на три-четыре, — сказал я. — Этого достаточно, чтобы выйти к Праге.
Речь шла не о столице Чехословакии. Так называется восточный пригород Варшавы, отделенный от столицы Вислой. Взять его — значит повесить город на своего рода вилку. И вот эту-то вилку мы и воткнем фон Боку в бок.
— Как настроение у адмирала? — спросил я.
— Канарис нервничает. Гауптшарфюрера Штерна он уже переправил в Берлин, в свою штаб-квартиру, где его активно допрашивают, но «Шторман» молчит. Мюллер, чувствуя угрозу, активизировал своих людей. Адмирал опасается повторного покушения.
— Передайте Остеру, пусть Канарис знает, что его безопасность — наша забота, но и мы ждем от него новых данных. Мне нужны планы обороны Варшавы. Не те, что лежат у фон Бока на столе, а те, что Гитлер утвердил на последнем совещании.
— Вас понял, Георгий Константинович.
Самолет слегка тряхнуло, видать, мы попали в зону болтанки. За бортом потемнело. Низкие осенние облака сплошняком закрыли землю, словно ватным одеялом. Полет продолжался, потому что и 16-я армия Лукина продолжала наступать.
— Товарищ командующий, — подал голос командир экипажа. — Идем над территорией, где еще могут быть немецкие зенитки. Прошу всех пристегнуться.
Я затянул ремни, взглянул на часы. До Люблина, который был следующей крупной целью, оставалось меньше ста километров. Если танки Фекленко и Кондрусева сохранят темп, то к вечеру передовые части будут на подступах к городу.
— Снижаемся? — спросил Маландин.
— Нет, — ответил я. — Нечего подставляться. А Люблин без нас не возьмут.
Я посмотрел на карту. Варшава была где-то там, на юго-западе, за горизонтом. Ее Геббельс уже объявил «неприступной крепостью» и «опорным пунктом восточного вала». Типа она должна стать символом их сопротивления на Востоке.
— Ну что ж, посмотрим, — сказал я вслух.
Берлин. В ночь на 3 октября 1941 года.
После совещания в Рейхсканцелярии, когда все его участники, подавленные истерикой фюрера, и более озабоченные собственным будущим, нежели судьбой Третьего Рейха, разошлись по своим машинам, Гиммлер как бы невзначай оказался возле Геринга:
— Герман, — сказал он негромко. — У меня есть к тебе разговор, с глазу на глаз.
Рейхсмаршал с любопытством взглянул на рейхсфюрера СС. Глаза у того были красные, воспаленные, видимо, сказались бессонница и непрекращающиеся нервные потрясения. Сам командующий люфтваффе чувствовал себя не лучше.
— О чем, Генрих? — спросил он, стараясь говорить безразличным тоном, но в голосе его чувствовалась настороженность.
— О будущем, — ответил тот. — Пройдем в мою машину. Здесь слишком много лишних ушей.
Они вышли из
