— Какой ужас!
Дива промокнула навернувшиеся на глаза слезы крохотным шелковым платочком.
— Они нам помогли и сделали все, чтобы оградить себя от скандала. Я никогда не забуду, как он говорил мне, что они называли нашу любовь «скандалом», мне это казалось ужасно несправедливым. Мы так друг друга любили, и мне было так обидно, но, полагаю, они все же были правы. Аристократ, влюбившийся в танцовщицу, — это ведь неприлично, это и вправду скандал. Думаю, что некоторым ситуация казалась даже смешной, но я вынесла из всего этого один урок: единственное правило в любви — никаких правил.
В комнате повисло гнетущее молчание.
— Тогда родственники поставили ему лишь одно условие: они помогут, но он пообещает, что никогда больше не будет со мной видеться.
У Мэнди сердце кровью обливалось от жалости к Диве. Ее рассказ был исполнен такого трагизма, такой грусти, что казалось, будто этого просто не может быть. Мэнди же по-настоящему поняла, к чему могут привести такие отношения и насколько на самом деле несовместимы любовь и всякие там правила и ограничения.
— К тому времени, — продолжила Дива, — он купил мне эту квартиру. Мы с ним всегда встречались здесь наедине, и поэтому я всю жизнь прожила здесь. Я очень привязана к этому месту. Люди, которые осуждали нас и запретили ему со мной видеться, случалось, сидели с нами за одним столом. Они были и моими друзьями, они знали о нас, но делали вид, что ничего не замечают. Стоило нам допустить ошибку — и от их дружеского расположения не осталось и следа. Меня больше никуда не приглашали, мне больше никто не звонил. Слов нет, как мне было тогда тяжело, ведь огромный пласт моей жизни откололся и канул в небытие.
— А как же его жена? — не удержалась от вопроса Мэнди. — Как она это все пережила? Ведь ей, наверное, тоже было нелегко.
Дива вздохнула и покачала головой:
— Это, наверное, прозвучит странно, но я буду с тобой до конца откровенна. Мне так кажется, его жене с самого начала все было известно. Я старалась не попадаться ей на глаза. Она тоже всячески меня избегала. Мы с ней не были подругами, но на светских раутах, если вдруг наши пути пересекались, мы друг с другом вежливо раскланивались. Но, по крайней мере, при его жизни серьезно мы с ней не говорили.
— И что же она сказала, когда его не стало? — Мэнди было неловко задавать такой личный вопрос, но она не могла превозмочь любопытства.
Дива тяжело вздохнула:
— Она пришла сюда в день его похорон. Был уже поздний вечер. По понятным причинам на похороны я пойти не могла. Правила приличия не позволяли мне там появляться. Днем я пошла в церковь и поставила свечку за упокой его души, а вернувшись домой, вновь и вновь играла песню «Unforgettable» Нэт Кинг Коул. — Дива улыбнулась и даже слегка покраснела. — И вот пришла его жена. В траурном облачении она выглядела очень бледной и обессиленной. Она вошла в квартиру и увидела все эти фотографии, на которых мы вместе. Наверное, ей было горько, но я никогда их не убирала — так мне казалось, что он всегда со мной, где бы он ни был на самом деле. Его жена вручила мне перевязанный голубой лентой сверток. «Полагаю, это вам, — сказала она и закашлялась. — Я знаю, он писал каждую неделю. Это поддерживало в нем жизнь, — продолжила она спокойным голосом. — Болезнь не дозволяла ему самому относить эти письма на почту, а никому другому он не доверял, поэтому все эти письма складывал под кровать, и они там копились. При нашем последнем разговоре он сказал, что сильно меня любил, благодарил меня за прожитые вместе годы, но в глубине души он знал, что мне все известно про письма. Перед смертью он взял с меня клятву передать их вам. Я пришла сюда исполнить его просьбу и передаю вам все письма, что он написал за долгие двенадцать месяцев».
Дива подошла к секретеру и открыла дверцу маленьким старинным ключиком.
— Это письма-воспоминания. Их даже, наверное, можно назвать дневником моей жизни.
Мэнди взглянула на пачку пожелтевших писем.
— И чем же закончился ваш разговор с его женой?
— На самом деле, она поблагодарила меня. — Дива будто сама не верила своим словам. — Я, честно признаться, думала, что она будет рассказывать об их жизни, но у нее хватило величия и такта не касаться этой темы. У них ведь была своя история любви, и я ни за что не решилась бы посягнуть на нее. Она знала, что между нами была сильная страсть. Наверное, некоторые женщины в моей ситуации не стали бы церемониться и начали бы выдвигать требования, но я никогда ничего не просила. С тех пор, как ему запретили со мной видеться, мы с моим любимым больше не встречались. Даже тогда, когда появился маленький Генри. Я держалась, как могла, и милейший Фредди тогда очень нам помогал. До самой своей смерти он каждую неделю заходил справиться, не нужно ли нам чего.
— Простите за нескромный вопрос, а кто такой Генри? — Мэнди чувствовала, что упустила какую-то важную деталь в рассказе.
— Это мой сын. Наш сын. — По голосу слышно было, что Диве приятно произносить эти слова.
— Не может быть! — Мэнди покачала головой, будто не веря своим ушам. — Так вы с ним?..
— Да, деточка, — кивнула пожилая леди. — Все, о чем ты подумала, — все было.
— И вам все это время приходилось растить сына одной?
Дива печально кивнула.
— Но знаешь, деточка, не все так грустно. Долгие-долгие годы единственная радость общения, которую мы могли себе позволить, заключалась в письмах. Мне пришлось подписать документ, в котором я давала клятву не разглашать никаких сведений о нашей с ним связи. Конечно, я все понимала. Во всем была виновата только я сама. Я любила человека, к которому было приковано внимание общественности, человека, связанного семейными узами. Если играть с огнем, то можно обжечься. Но мы как-то со всем этим справились, и я не навлекла позор на свою семью. Я держала рот на замке, а голову — высоко поднятой. Думаю, его родственники были благодарны мне за это. А еще в тот памятный вечер его жена отдала мне его любимые запонки, часы и, что самое удивительное, письмо, в котором говорилось, что эта квартира и особняк в районе Белгрейвия достанутся Генри. По крайней мере, у нашего сына будет хоть что-то от отца, помимо выцветших фотографий и моих рассказов…
Выговорившись, Дива с облегчением вздохнула.
— Тебе, возможно, трудно будет это понять, — продолжила она, — но в тот вечер мы с его женой долго сидели и говорили о нем. Разговор шел о таких подробностях, которые могут знать только близкие и любящие люди. Позднее мы время от времени перезванивались с ней. Я, конечно, не приглашаю ее на чай, и мы никогда не станем близкими подругами, но мы друг друга уважаем и понимаем, несмотря на всю ту боль и все то безумие, через которые нам довелось пройти. Как бы то ни было, мне больше по душе общество моих верных подруг Патриции, Ирис и Бетти.
