Хозяин гостиницы очень хорошо разбирался в офицерских званиях и понимал, кому можно доверять, кому — нет. Он послал счёт со слугой, добавив, что джентльмен без брюк может получить панталоны во временное пользование, если оставит за них залог. Боцман ощупал карманы и вспомнил, что все его деньги остались в собственных панталонах и что он не только не может оставить залог, но и расплатиться по счёту. Хозяин был неумолим: нет, он достаточно понёс убытков из-за неуплаченного счёта и больше терять не намерен, пусть боцман гонит деньгу — иначе он не согласен одалживать брюки.
— Чёрт возьми, меня же отдадут под суд! — воскликнул боцман. — Однако гостиница расположена не так далеко от крепостных ворот. Если я быстренько пробегусь до пристани, проскользну в одну из шлюпок, я смогу натянуть штаны и доложить о своём прибытии вовремя.
Собравшись с духом, боцман рванул бегом к пристани так, что только фалды сюртука развевались по ветру. На улице было довольно много прохожих, и чем быстрее он бежал, тем веселее они улюлюкали ему вслед. Наконец он достиг своей цели, скатился вниз по ступеням пристани и вскочил в шлюпку, где, скорчившись, уселся на кормовой банке, к великому изумлению офицеров и матросов, посчитавших, что он спятил с ума. В нескольких словах он объяснил им, что у него ночью украли брюки, а так как было уже поздно, шлюпка отчалила, причём все в лодке корчились от смеха.
— У кого найдётся бушлат? — спросил Биггс у матросов, но погода стояла такой тёплой, что никто из них не подумал захватить его с собой. Боцман огляделся и заметил, что офицеры сидят на банке, покрытой плащом.
— Чей это плащ? — спросил боцман.
— Мой, — ответил Гаскойн.
— Я надеюсь, мистер Гаскойн, вы будете настолько добры, что одолжите мне ваш плащ на время, пока мы не поднимемся на борт.
— И не подумаю, — ответил Гаскойн, который скорее готов был выбросить его в море, нежели потерять возможность насладиться великолепной шуткой. — Помните, я как-то попросил у вас удочку, когда нас застал штиль у мыса Сан-Висенте, а что вы мне ответили? Вы послали меня к чёрту. Так вот, я делаю вам то же самое предложение.
— О, мистер Гаскойн, я дам вам три удочки, как только мы будем на борту судна!
— Да уж вы дадите, только теперь это не пройдёт. Долг платежом красен, уж не взыщите, мистер боцман, — ответил Гаскойн, управляя лодкой, потому что именно ему было поручено доставить офицеров на судно.
Вскоре лодка подошла к корвету. «Эй, на носу, суши вёсла!» — приказал Гаскойн. Шлюпка была подведена к трапу, и как только офицеры встали, неумолимый Гаскойн подхватил плащ, свернул его клубком и, несмотря на жалобные просьбы Биггса, бросил его на грот-руслени матросу, подававшему кормовой швартов. К тому же случилось то, чего мистер Биггс боялся больше всего и что делало его положение просто отчаянным: первый лейтенант стоял у трапа, заглядывая в лодку, а капитан неподалёку расхаживал на шканцах.
— Поторопитесь, мистер Биггс, я ожидал вас на судно с первой шлюпкой! — крикнул мистер Собридж. — Пошевеливайтесь живее, реи ещё не поставлены как должно.
— Так я отправлюсь с матросами в этой шлюпке и поставлю их, сэр.
— В этой шлюпке? Нет, пусть её поднимут на тали, а сами ступайте сюда и спустите ял. Какого чёрта вы сидите там, как неживой, мистер Биггс? Вы меня сильно обяжете, если чуть-чуть пошевелитесь или, чёрт возьми, можете не беспокоить себя просьбами о следующем увольнении на берег. Вы не пьяны, сэр?
Последнее замечание заставило Биггса решиться: он выскочил из лодки в том виде, как был, и подходя к первому лейтенанту, приложил руку к шляпе.
— Совершенно трезв, сэр, но я потерял свои брюки.
— Ах, вот оно что, сэр! — ответил мистер Собридж, оглядывая боцмана, который стоял в проходе трапа с развевающимися от лёгкого бриза фалдами сюртука — под ним не было ничего, кроме рубашки. Но у мистера Собриджа не хватило больше выдержки — он бросился вниз по сходням, ведущим на шканцы, задыхаясь от хохота. Мистер Биггс не мог спуститься раньше первого лейтенанта, и так как их беседа привлекла к себе внимание всех матросов на палубе, они уставились на боцмана во все глаза.
— В чём дело? — недоумённо спросил капитан Вилсон при виде боцмана.
— Служба превыше приличий, — заметил Джек, который вовсю наслаждался успехом своей шутки.
Мистер Биггс вспомнил события вчерашнего вечера и, отдавая честь капитану, метнул на Джека злобный взгляд, затем юркнул в дверь, ведущую на нижнюю палубу.
Его бешенство ещё больше усилилось, когда, войдя в свою каюту, он обнаружил, что его брюки вернулись домой раньше своего хозяина. Боцман понял, что кто-то сыграл с ним шутку и наш герой замешан в ней, но доказать ничего не мог: он не знал, кто спал в одной комнате с ним, так как заснул до прихода Джека и ещё не проснулся, когда Джек ушёл из гостиницы.
Правда скоро стала известной всему кораблю, и присловье «служба превыше приличий» стала притчей во языцех всей команды. Боцману ничего не оставалось, как выместить злобу на бедном юнге, да Джеку и Гаскойну он не давал больше рыболовных снастей.
Поскольку команда корабля ненавидела боцмана не меньше Наглерса, а Джек уложил на лопатки обоих злейших врагов, то Джек стал любимцем всей команды, которая к тому же сочувственно относилась к его взглядам на права человека. И так как, по обычаю матросов, любимцев награждают прозвищами, то и наш герой получил прозвище, и даже не одно, а два: по имени — Джек-Равенство и по фамилии — мистер Тихоня.
ГЛАВА XII,
в которой наш герой предпочитает спускаться, а не подниматься и подаёт надежду, что он сделает обратный выбор в более важном случае
Так как следующий день был воскресный, экипаж корабля выстроили в линейку на палубе по своим отделениям, а в связи с неблагоприятной погодой вместо церковной службы проводилась читка Военно-морского устава, которая проходила с должным почтением к оному, — капитан, офицеры и команда стояли с обнажёнными головами под моросящим дождём в положении смирно, держа в руках головные уборы.
Зная, что статьи этого устава содержат правила и установления, имеющие силу закона, в равной мере обязательного для всех — от капитана до последнего матроса, — Джек слушал их с глубоким вниманием. Он и не предполагал, что устав дополняется ещё пятьюстами указами Адмиралтейства, которые составляют его главную суть, подобно тому, как многочисленные дополнительные параграфы в некоторых завещаниях отменяют его основную часть.
