Света предприняла отчаянную попытку отстать от всех, для вида заинтересовавшись длиннейшей надписью (почти поэмой!) на могилке некой Софьи Григорьевны Лейтцингер. Девушке было не по себе, она слегка дрожала, потому как венчавший памятник якорь живо напоминал Чубика, имя похороненной — Соню Ставскую, а все вместе — песню о рыбачке Cоне. Золотые буквы расплывались и плясали перед глазами...
— Світланко, ти чого не йдеш з усіма? Нумо, швиденько, — услышала она голос Ольги Васильевны и поплелась вслед за ребятами. Они перешли через Байковую улицу, миновав ворота с башенкой очутились на широкой аллее.
— Ось це, діти, меморіальна алея Байкового кладовища. Тут поховано видатних діячів української і радянської науки, культури та мистецтва. Я не буду вам нічого розповідати. Просто пройдіться алеєю, а потім поділимося враженнями.
Света опередила остальных, которые шли толпой, останавливались около каждого памятника и шумно обсуждали его, тыча пальцами в привлекшие внимание детали. Девушка заметила в конце аллеи маленькую церковь, узнала у Ольги Васильевны, что это мемориальный зал и что делать там внутри совершенно нечего, но решила побыстрее дойти туда и по пути собраться с мыслями. Сделать это было необходимо, ибо смутный, неопределенный страх, охвативший ее в начале экскурсии, сейчас окреп и стучал чугунным кулаком в самое сердце. Света с трудом переставляла ноги, однако решила во что бы то ни стало добрести до церквушки.
Богатые памятники на могилах писателей, композиторов, актеров и ученых, охраняемые различными Союзами, не привлекали внимания, воздвигнутые для помпы, в показном порядке “от благодарных потомков — гениальным предкам”. Пышность бронзово-гранитно-базальтовых монументов не притягивала, а с первого же взгляда отталкивала, потому что всем этим парадным захоронениям не доставало одной-единственной “мелочи”: простого человеческого чувства. Вот почему из всего ряда могил Света обратила внимание лишь на последний приют доктора медицины, действительного статского советника (и как только не стерли такой безобразный штрих с картины образцовой центральной аллеи!) Константина Григорьевича Соколова и на миленького беленького ангелочка на памятнике Любови Васильевне Склядневой (что тоже в общем непонятно: кладбищенскую церковь переделали в мемориальный зал, а ангелочка не тронули, даже крылышек не спилили). Памяти последней “скорбящие мама и брат Саша” посвятили выразительные строки:
“Тропинка к тебе травой зарастет,
Надгробная надпись сотрется,
Слезы уймутся и горе пройдет,
Но счастье назад не вернется”
Надписи все были старинные, дореволюционные еще, с буквами “ять”.
Рассеянно глядя на могилы Юрия Яновского и Днепровой-Чайки, девушка думала, до чего ж это верно: все проходит, даже горе. А счастье не возвращается. С другой стороны, вот лежат два писателя (хотя имя Днепровой-Чайки для нее — открытие), которых наверняка хоронили писатели же — а ни единой столь же теплой, печальной и правдивой строчки на их памятниках нет! Да что ж это за маститые писатели, если им нечего сказать в такой момент!..
Света прошла еще немного, миновала могилу Народного артиста СССР Юрия Шумского... и вдруг увидела милиционера! Со скучающим видом он прогуливался перед грандиозным гранитным монументом. Да, он охранял! Но кого? И зачем охранять могилу? Чтобы мертвец не сбежал?..
Света нервно хихикнула. Милиционер как бы невзначай посмотрел в ее сторону. Не прямо на нее посмотрел, но немного левее. Бегло так глянул. Девушка приблизилась к монументу. Милиционер повернулся к ней спиной и пошел прочь. Медленно пошел, даже слишком медленно. Свете казалось, что он внимательно слушает, что происходит сзади. Девушка остановилась напротив памятника и прочла:
ДОВОДОВ ОСИП АЛЕКСЕЕВИЧ
7.8.1907 -:- 20.10.1963
Справа на монументе вытесана огромная каменная голова. Зачесанные назад волосы, залысины на высоком лбу, сосредоточенный взгляд каменных глаз, сжатые губы, немного великоватый для такого лица нос...
А лицо-то знакомое!
Вот гранит оживает, меняет цвет. Под головой появляются строгий черный костюм, белая рубашка, галстук. В глазах из живого камня застыл испуг, граничащий с неподдельным ужасом. На правом виске шелушится грим, отваливается кусками, словно отсыревшая штукатурка. Под ним открывается круглая почерневшая рана...
Света не видела устремившегося к ней милиционера, не слышала криков Ольги Васильевны и ребят. Вокруг быстро темнело, с неба, или во всяком случае сверху звучал траурный марш...
* * *
— И все же хоть убей не пойму, зачем мы здесь!
Мышка громко расхохоталась этому “хоть убей” в применении к мертвому полтора года человеку, Миша и Соня понимающе заулыбались. Девушка взяла Юру за руку и попыталась растолковать:
— Тебе же говорили: готовится подобающая встреча одного из тех, кто организовал замывание Бабьего Яра.
— Экзекуцию ему устроим, — веско пообещал Миша, довольно потирая руки. — Как у Ярослава Гашека: “Торжественная порка”, “Продолжение торжественной порки”. Хорошо сказано!
Юру передернуло от этих слов. Он попробовал уточнить:
— Так что, его... прямо так и выдерут? — чем вызвал новый приступ убийственного смеха Мышки.
— В “Швейке”, между прочим, никакой порки нет и в помине. Просто воинские части отправляют на фронт как “пушечное мясо”. И все. У нас тоже не будет никакого рукоприкладства, за этим уж присмотрят, не бойся, — веско пообещал гитарист. — Смешной ты все-таки, Юра. Не знаешь даже обычных способов поразвлекаться здесь. Да если бы ты не был таким дремучим невеждой и хоть изредка перечитывал “Князя Серебряного”, то знал бы, как происходит экзекуция.
Тут Миша встал на цыпочки, засеменил перед ними, загнусавил:
— Здоров будь, царь наш батюшка Иоанн Васильевич! Здоров будь, городской голова наш Осип Лексеевич! — кланяясь после каждого “здоров будь”.
— Сам все увидишь и сам все скажешь, — подтвердила Соня. — Главное, не бойся: в нужный момент нужные слова приходят сами.
— А ты устраивала кому-нибудь экзекуцию? — с замиранием сердца спросил Юра.
— Не я, а мы, — ответила девушка. — Много, очень много людей, наших и не наших организовали Бабий Яр, и все они очень заслужили и заслуживают горячую встречу. А ты... Неужели ты думаешь, что самое страшное наказание для души — высечь розгами тело! Мертвому телу вдобавок не больно. Кроме этого несправедливо, чтобы из-за души страдала материальная оболочка. Столь буквально наказывают лишь наверху. А самое большое наслаждение и самое страшное наказание (тут уж с какой стороны смотреть) — это говорить правду в глаза.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
