которая, хоть и не бузила, но расходиться не спешила. Все напряженно смотрели то на меня, то на стоящего в окружении охраны мужика, с весьма характерной внешностью, выдающую турка за километр, то переводили взгляды на святош. Ситуация была взрывоопасная, но вполне управляемая. Понятно, что подогревали людей святоши, так что надо сразу дистанцировать их от меня и моих людей, ну и от толпы, разумеется, которую они могут раскочегарить, даже, несмотря на воинов, берущих зевак в кольцо и отделяя друг от друга небольшими группами. Миланская армия, которая вроде бы базировалась здесь, с толпой, как оказалось, работать умела, но тут заслуга больше их капитана, который довольно умело распределил имеющиеся силы. Моя армия все еще в пути, но юный герцог Савойский смотрит на меня горящими глазами, и, чтобы не потерять столь ценного союзника, нужно думать и принимать решения очень быстро.
— Народ Милана, — я поднял руку и стоящий вокруг гул начал стихать. Странно, что они даже на взрыв не сильно отреагировали. Наверное, не в первый раз здесь такое происходит. Прикрывший Катьку наемник медленно поднялся, держась за голову, и пристально глядя на меня. — Я не знаю, что здесь произошло, но, уверяю вас, я разберусь, и виновные будут наказаны, в этом прошу мне поверить. Вера. Вера однажды привела моего предка, которого звали Владимир под стены Царьграда, великого Константинополя, и только Вера позволила ему защитить стены вечного города. Тогда эта Вера поселилась в его сердце, и он принес ее на мою исконную землю, подарив ее всем людям Руси. Тогда мы были неделимы — христиане! Не было католиков, протестантов, православных. Только те, кто верили в Христа и несли его слова, и восхваляли его, и отца его, и мать, святую деву Марию. И, что бы не говорили вам священники, мы все еще остаемся христианами. И перед великой бедой, что несут нам османы, захватившие и осквернившие Константинополь, не видят перед собой разницы, которую пытаются навязать нам некоторые представители церквей, и мы позволяем снова разделить нас, как тогда, когда впервые Константинополь был взят иноверцами. Они видят лишь крест, — я освободил руку от латной перчатки и вытащил напоказ свой нательный крест на серебряной цепи, впервые порадовавшись тому, что он такой большой. — И этот крест — символ крови Христовой, которую тот пролил за всех нас, беря на себя наши грехи, вы хотите вот так походя растоптать? — по площади прокатился рокот, но я поднял руку, и все снова замолчали. — Я знаю, о чем говорю. Пять лет назад хан Ахмат собрал Большую Орду и двинул ее на Запад. Шесть царевичей, кроме самого Ахмата пошли с ним. Такой большой Орды не собирали еще ни разу. И, если бы я с верными мне людьми не остановил их, они прошли бы еще дальше, и смели бы все на своем пути, и дошли бы до ваших краев, не останавливаясь, потому что им не нужны были ваши земли. Только души христианские, только ваши жены и дети, которых бы они угнали в рабство. И стоя там, глядя в глаза Ахмату, потому что между нашим войском и многотысячной Ордой, которой не было видно ни конца, ни края, была лишь неширокая река. Была лишь доблесть, понимание того, что, если мы дрогнем, если отступим, то ничто не сможет удержать эти орды, которые подобно Библейской саранче падут на земли Европы, и была вера в то, что Господь не оставит нас. И Он не оставил. И вот сейчас, я смотрю и не верю своим глазам: наши священники хотят столкнуть нас, братьев и сестер во Христе лбами, и мы допускаем это? Ответьте мне люди Милана, как это случилось? Неужели Он отвернулся от нас, и черная смерть была предупреждением в этом? — на этот раз уже подогретый народ зашумел куда громче. А кардинал идиот. Когда работаешь с толпой нельзя брать пафосом, нельзя употреблять те слова, которые простой человек не поймет. Проще надо быть, тогда у вас все получится. Я снова поднял руку. Ну вот они убедились, что я христианин, и крест на мне вреда не причиняет, а православный или еще какой, для большинства из них вообще пустой звук, они не понимают различий конфессий. Да что уж говорить, если я сам их понимаю с трудом, хотя целенаправленно изучал. — Идите с миром, жители Милана. Идите и молитесь за жизнь и здоровье Катерины Сфорца, которая сегодня не дала произойти неправедному суду и не позволила Господу еще больше отвернуться от вас, вернув черную смерть, которая ушла совсем недалеко и еще может вернуться.
Люди начали расходиться, бросая очень недобрые взгляды на заскучавших святош, которым, судя по всему, взрыв не повредил, и которых весьма ловко осаждали мои орлы, когда кто-то из них пытался открыть рот. Я стоял и смотрел, как они расходятся, как самым нерешительным слегка помогали наемники, судя по всему, Миланские. Почувствовав чей-то взгляд, я повернулся, увидев, что молодой наемник смотрит на меня так пристально, словно пытается что-то разглядеть. Толпа постепенно разбредалась, площадь пустела. Так, пора разобраться, что здесь произошло.
— Это была очень сильная речь, княже. Правда, ты не упомянул о пищалях, ядра которых вполне перелетали Угру, в то время, как стрелы не всегда достигали другого берега, — прошептал мне на ухо откуда-то появившийся взъерошенный Милославский.
— Заткнись, — процедил я. — Главное, что сработало. Не хотелось бы мне весь город на ножи поднимать.
— Да, это не хотелось бы. Тем более, что они не такие, как, например, те же Новгородцы. Тех бы ты страшилками об Орде не успокоил.
— Новгородцы — торговцы. Они и с Ордой спокойно торговали, им все равно с кем, — я хмыкнул и жестом подозвал к себе того самого наемника, который до сих пор пристально на меня смотрел, пытаясь понять, о чем я говорю с Милославским. Я не видел его в рядах Катькиной свиты, да и вел он себя гораздо наглее, нежели обычный наемник, кем бы он не был. — Что здесь произошло, капитан?
— Я не знаю. Сеньора внезапно побежала сюда, чтобы остановить казнь турка, но вызвала тем самым гнев Рима, встав на пути у его посланников.
— Пф-ф, — я закатил глаза. — Гнев Рима — это слишком сильно сказано, капитан. Могу поспорить на ваше годовое жалование, что Рим очень скоро приедет сюда, чтобы начать торговаться. А до этого момента препроводите всех священников в темницу. — Я сказал это достаточно громко, чтобы они услышали.
— Ты пожалеешь, — начал было качать права кардинал, волосы
