ладони по ягодице обжигает кожу огнём. Пальцы впиваются в плоть с такой силой, что в глазах темнеет. В его другой руке — смятый клочок бумаги. Он швыряет его мне в лицо, затем сжимает волосы в кулаке и грубо поднимает мою голову, заставляя смотреть.
Газетная вырезка. Годовщина нашего исчезновения. Старая фотография: мы с Мэйси. И… Бо. Соседский мальчишка. Его рука лежит у меня на плече. Его собака у наших ног. Мы улыбаемся миру, которого больше не существует.
«Кто это?»
Его голос — не крик, а тихий, леденящий кровь гул. Холод от него проникает в кости.
«Никто, — лепечу я. — Просто… сосед».
«Тогда почему, чёрт возьми, его рука лежит на тебе, будто ты ЕГО?» — рык вырывается из его груди. Я сжимаюсь в комок. «Я тебя, блядь, трахаю. Твою девственную киску. Ты моя, куколка. Не его. Моя, блядь!».
Разница между трахом и любовью стирается в один миг. Его рука снова в моих волосах, откидывая голову назад так сильно, что хрустят позвонки. Дыхание перехватывает.
«А-а-а!» — хрип вырывается из перекошенного рта.
«Проси! Скажи, чья ты!»
Слёзы текут по щекам, я упираюсь ладонями в матрас, пытаясь хоть как-то ослабить дикую боль в корнях волос.
«Пожалуйста!»
«Пожалуйста ЧТО?» — он раздвигает мои бёдра коленом, и в этом движении — абсолютная власть.
«Я… я твоя кукла…»
Хватка ослабевает. Я падаю лицом в подушку — новую, мягкую, подаренную им недавно. Ты не ценишь подушки, пока не спал три года на голом, вонючем поролоне. А когда получаешь её — испытываешь такую животную благодарность, что почти забываешь о чудовище, которое её принесло.
Я вскрикиваю, когда он входит в меня. Резко, до боли. Но моё тело… моё тело уже знает его. Оно принимает, подстраивается, предаёт. Он — единственная константа. Единственное «другое» тело, которое я помню за эти годы. Он лишает меня еды, но «питает» этой своей извращённой близостью. И я… я часто отказываюсь от пайка, лишь бы погрузиться в это тупое, всепоглощающее блаженство, где исчезают мысли, где нет ни клетки, ни Мэйси, ни страха. Только волны, смывающие меня.
«Ты моя маленькая куколка», — он стонет, прижимаясь лицом к моим волосам, и его толчки становятся глубже, жёстче. Так он ещё не брал меня. Всё чувствуется острее. Болезненнее. Реальнее.
«Да…» — шиплю я в подушку.
«Я хочу задушить свою маленькую куколку».
Слёзы заливают глаза. Я пытаюсь что-то сказать, протестовать, но его ладонь уже обвивает мою шею. Хватка железная, неумолимая. Весь его вес давит на меня, но одной рукой он прижимает мой живот к себе, вгоняя ещё глубже.
Он убьёт меня? Как тех других?
Мысль проносится, но не несёт ужаса. Только ледяную ясность. Не сейчас. Не сейчас, потому что Мэйси останется одна. Он обратится к ней. Она станет одноразовой заменой.
Воздух сгущается, превращаясь в сироп. Темнота набегает на края сознания, мягкая и соблазнительная. Я почти отпускаю себя, почти проваливаюсь в небытие.
И в этот миг его пальцы находят меня там. Точный, выверенный удар по клитору. Знакомый, предательский магический танец.
Как и всякая сбитая с толку, раздробленная девчонка, я выбираю оргазм вместо воздуха. Так же, как выбираю это — вместо еды.
«Хорошая девочка», — он бормочет, и хватка на шее чуть ослабевает, давая вдохнуть несколько жгучих глотков. «Люби меня».
Но я не жажду воздуха. Я жажду того, что он даёт: всепоглощающего, стирающего границы удовольствия-наказания. Оно накатывает теперь — не волной, а обвалом. Глубже, сильнее, чем когда-либо. Его неустанные толчки, его пальцы, его рука на моей шее — всё сливается в один белый, ослепительный взрыв.
Я полностью теряюсь. Проваливаюсь. И на самом дне, прежде чем тьма поглотит всё, мои губы, предательские, беззвучно шепчут имя. То самое, которое нам запрещено произносить.
Бенни.
Бенни.
«Бенни».
Движение в нём замирает. Я открываю глаза и вижу, как его прекрасное лицо — лицо Бо — рушится, словно от удара молотком. Всё оседает: брови, уголки губ, свет в глазах.
«Ты…» — его голос падает до шёпота, хриплого и раненого, — «ты думала о том чудовище?»
Боже, нет.
Да.
Моя губа предательски подрагивает. Кажется, ужасное время для этого разговора — когда он всё ещё внутри меня. «Я… у меня был ужасный день».
Он выходит из меня резко, одним движением, будто его отбросило током, и соскакивает с кровати, как будто я — змея, которая только что укусила. «Что случилось?»
Я хмурюсь, наблюдая, как он одевается с рекордной скоростью. «Шеф отстранил меня. Я думала, что пропавшая девочка и сегодняшнее убийство связаны с…»
«Связаны с ЧЕМ?» — он отрезает, и в его голосе впервые за всё время слышится не терпение, а лезвие.
«С Бенни».
Его губа искажается не болью, а гневом. Мой милый, сдержанный Бо вдруг выглядит чужим. Озлобленным. «Опять эта хрень, Джейд? Не каждая пропажа или убийство — дело этого больного ублюдка!»
Эта хрень?
Он что, правда ожидал, что я отпущу это?
Он что, не видит, что Бенни живёт во мне? Что он до сих пор держит меня в заложниках в моей же голове?
«Я хочу, чтобы ты вернулась к терапевту», — шипит он, и в его голосе звучит холодная, чуждая нотка. «Ты становишься хуже. Это сводит тебя с ума, Джейд».
От этих слов я приподнимаюсь на локтях. Взгляд мой становится жёстким. «Ты знаешь, что я думаю о терапии. Она не помогает. Только усугубляет. Мы ходим по кругу, и ничего не решается. Я не вернусь. Я совершила ошибку, и у меня есть неделя, чтобы её обдумать».
Он проводит ладонью по лицу, и этот жест полон такого отчаяния, что мне становится физически больно. «Почему ты не надела своё кольцо?»
Чувство вины обволакивает меня, как масляная плёнка на воде. «Работа…»
«Ты врёшь. Ты вообще кому-нибудь сказала о нашей помолвке? Родителям?»
Я закрываю глаза. Молчание — мой ответ.
«Я сказала своему напарнику», — выдавливаю я.
Из его груди вырывается резкий, горький смешок. «Детка, тебе нужно взять себя в руки. Я достаточно долго стоял в стороне, но я не буду смотреть, как ты разрушаешь себя изнутри. Иди к терапевту, или…» — он обрывает, и его взгляд становится твёрдым, как камень.
«Или что?»
«Забудь». Он резко разворачивается и заходит в гардеробную.
Я сползаю с кровати на ещё дрожащих, нетвёрдых ногах и бегу за ним. «Или ЧТО, Бо?»
Он швыряет какие-то вещи в рюкзак, вешалки грохочат, падая на пол. «Или нам стоит махнуть на всё рукой
