баландой», — вырывается у меня, легко и бездумно, как будто речь идёт о плохой погоде.
Почему я выпускаю наружу эту правду? Я не рассказывала этого никому. Ни Бо. Ни родителям. Никому.
«И это всё?» — он склоняет голову набок, изучая моё лицо.
И это всё? Мне приходится сдержать горький, почти истерический смешок. Мы были не в проклятом детском лагере.
«Он был отвратительным хозяином», — бурчу я, крадя ещё одну картошку с его тарелки.
«Я хотел позвонить тебе».
Я поднимаю свой коктейль и припадаю к соломинке, игнорируя тупой, предательский толчок сердца.
«Правда?» — улыбка прячется за прозрачным стаканом.
Он достаёт что-то из сумки, с которой пришёл в ресторан, и скользит по столу листом бумаги.
«Одежда на той кукле».
Мир плывёт перед глазами, когда я беру документ дрожащими пальцами.
«На ней была ДНК твоей сестры».
Я роняю бумагу, будто она горит, и резко вскакиваю, опрокидывая остаток коктейля на пол. Холодная липкая лужа растекается медленно и неумолимо.
Прямо как Бенни.
Мэйси.
Официантка спешит к нам, но Диллон останавливает её взмахом руки.
«Кровь?»
Внутри у меня всё умирает. Я бросила её. Он убил её из-за меня.
«Нет, — уверенно говорит он, вставая и беря мою руку. — Обещаю. Никакой крови. Всё будет хорошо, Джейд. Клянусь».
«Но это не так», — шепчу я.
Ничего не хорошо. Никогда уже не будет хорошо.
«Это была слюна. И волос».
Когда-то, попав в полицию, я читала материалы нашего дела. Волосы и зубные щётки у нас взяли двенадцать лет назад, в самом начале расследования.
«Это послание», — выдавливаю я, снова падая на стул, чтобы не рухнуть на пол.
«Он, насколько нам известно, бездействовал последние восемь лет, — говорит он, не отпуская мою руку. — Как думаешь, что могло всё изменить?»
Мой разум бьётся с воспоминаниями, как птица о стекло. Все те годы, что мы были там, он убивал, пока не решил, что я готова для…
«Месяц назад ей исполнился двадцать один год», — выдыхаю я, и слова кажутся густыми и липкими, как та лужа на полу.
Он пристально смотрит на меня, но я не могу поднять глаза. «Что это значит? Почему это важно?» — его вопрос висит в воздухе между нами, острый и опасный, как лезвие. Он ещё не понимает. Не понимает той извращённой системы отсчёта, той внутренней логики кошмара, которую я знаю наизусть. Ту, где совершеннолетие — не свобода, а новый этап плена.
Ночной плач, пробивающийся сквозь стену из камеры Мэйси, разрывает моё забытьё. Бенни ушёл спать, покинув мою камеру, и с тех пор царила гробовая тишина, поэтому я знаю — причина не в нём. С тех пор, как он оставил шрам на лице Мэйси, её вид приводит его в ярость. Он винит её в этом изъяне и наказывает ремнём. Кулаком. Молчаливой, леденящей ненавистью.
«Джейд, — её хныканье похоже на скрип ржавых петель. — Джейд, у меня кровь».
Я подбегаю к двери, прижимаю ладонь к холодному металлу, мечтая о том дне, когда наши пальцы снова сплетутся. «Тише, — шепчу я, и страх скрипит у меня в голосе. — Ради всего святого, тише».
Однажды он застал нас за разговором и совершил немыслимое. Связав, он зашил нам рты. Я до сих пор помню жгучую боль иглы, пронзающей плоть с хирургической точностью. После первых двух проколов боль притупилась — мой разум просто отключился, уйдя в глухую, спасительную пустоту. Но больше самой боли меня терзал ужас: останутся ли шрамы? Станем ли мы из-за них окончательно ненужными, негодными для его коллекции?
Бенни, однако, оказался виртуозом с иглой. Через несколько недель крошечные отверстия затянулись, благодаря какому-то едкому крему, который он втирал нам в губы. Теперь, проводя подушечкой пальца по шероховатой линии на губе, я вздрагиваю, ощущая не физическую память, а память унижения.
«Всё в крови, — рыдает она, и от этого звука дрожь пробирает всё моё тело. — Я умираю, Джейд?»
Краем глаза я вижу, как её тонкая, бледная рука просовывается сквозь решётку.
«Где?» — вопрос вылетает сдавленно.
«Между ног, — её шёпот полон животного ужаса. — Всё течёт. Это конец?»
Моё сердце разрывается на части. Мама не успела поговорить с ней об этом. Мэйси была слишком мала тогда.
«Это просто значит, что ты становишься женщиной, — говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Со всеми девочками это случается. Всё будет хорошо. Обещаю».
Ещё одно обещание, которое я не смогу сдержать.
«Женщиной?» — в её голосе смятение.
«Да».
«А с тобой это было?»
«Да».
«Значит, я теперь такая же, как ты?»
«Да».
Пауза, густая и тяжёлая. Затем её голос, ещё тише: «А Бенджамин теперь будет… будет делать со мной те вещи, от которых тебе становится хорошо?»
«Хорошо»? Волна стыда, едкая и обжигающая, накрывает меня с головой. Спасёт ли её его отвращение к незрелости? Или…
«Я не извращенец, чтобы трахать малолетку», — рёв разрезает темноту, заставляя нас обоих замереть.
Он стоит в проходе, его фигура вырисовывается в полумраке. Холодные глаза скользят по мне, затем поворачиваются к решётке её камеры. «У тебя даже сисек нет, — его голос полон брезгливости. — Что я говорил о разговорах?»
Я почти физически чувствую, как ярость клокочет под его кожей, будто демон, рвущийся наружу. Он цокает языком, заглядывая в её камеру. «Посмотри на этот бардак».
«Оставь её, ублюдок!» — крик вырывается из меня прежде, чем я успеваю подумать. Я трясу решётку, как зверь в клетке.
Его внимание медленно, неумолимо переключается на меня. Он делает шаг в сторону моей камеры. «Что?»
«Не будь извращенцем, Бенни», — бросаю я ему в лицо, провоцируя, отвлекая. Пусть лучше его ярость обрушится на меня.
Его глаза вспыхивают. Он засовывает руку в карман, и звук ключа кажется невероятно громким. Дверь со скрипом распахивается. Он делает шаг внутрь, и я отступаю, пока спиной не упираюсь в стену.
«Она всего лишь ребёнок», — говорю я, и моя ненависть звучит в каждом слове.
Он дёргает головой, будто от пощечины. «Я бы не стал к ней прикасаться, — его голос срывается на защитный, почти истеричный рык. — Я не извращенец!»
«Но ты делаешь это со мной!»
«Тебе двадцать один!» — он бьёт себя ладонью по лбу, будто вбивая эту мысль.
«Нет! Не двадцать один!» — кричу я, хотя сама уже не помню, сколько времени прошло.
Он зажмуривается, а когда открывает глаза, зрачки поглотили весь свет. «Ты выглядишь на этот возраст, — шипит он. — Я не гребаный извращенец!»
Монстр моего мира набрасывается. Удар кулаком в
