прямо сейчас. Как, чёрт возьми, мы будем заводить детей в такой ситуации?»
Дети?
Я просто стою и таращусь на него, чувствуя, как реальность расходится подо мной, как трескающийся лёд.
«Как я и сказал, — он тяжело дышит, — забудь. Я всегда знал, что будет сложно заставить тебя жить в одном ритме со мной. Просто не знал, что это будет нахуй невозможно».
По моей щеке скатывается слеза в тот момент, когда он, не глядя, проходит мимо меня. «Куда ты?»
Он пожимает плечами, избегая моего взгляда. «К маме. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Тебе, похоже, нужно пространство, чтобы прийти в себя. Я буду ждать, когда ты очухаешься. Как обычно».
Не уходи. Не оставляй меня одну.
Я стою посреди комнаты голая, с открытым от шока ртом, и смотрю, как парень, который всегда был рядом, уходит. Дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком. Тишина, что обрушивается вслед, гуще темноты в той камере. Потому что та была наполнена его присутствием. А эта — пуста. И в этой пустоте я слышу только эхо его слов и тихий, настойчивый шёпот внутри: «Он ушёл. И ты это заслужила. Ты всегда всё портишь. Ты — испорченная вещь».
Глава шестая
«Индийский красный»
Оглядываясь по комнате, которую эта женщина — или врач, или нечто иное — именует кабинетом, я замечаю тысячу предметов, что за всю жизнь никому не могли бы понадобиться по-настоящему. Такое обилие вещей, лишённых души и памяти. Ни фотографий, ни следов семьи, лишь её личная коллекция безмолвных свидетелей, будто собранная для того, чтобы заполнить какую-то невидимую, но неумолимую пустоту в её собственной жизни.
Она облачена в брючный костюм на размер больше, его тяжёлая ткань грубо скрывает любые намёки на женственность, словно форма, предназначенная для растворения, а не для присутствия. «Хотите присесть?» — её жест ручкой, что не оставляет чернильных следов, выглядит частью отлаженного, почти клинического ритуала. Вместо этого она пишет на планшете, чьи данные тут же уплывают в недра компьютера для вечного хранения. Утончённо, стерильно, безошибочно.
Я никогда не понимала этой потребности — выворачивать душу перед посторонним взором, но теперь это служит моей сокрытой цели. И я спрашиваю себя, стоя на этом пороге: какой вред может таиться в таком молчаливом обмене? «Мне нравится ваш наряд», — звучит моя ложь, отточенная и плоская, и мне кажется, она различает в ней фальшь, как различила бы пятно на безупречной ткани.
Её взгляд, суженный и оценивающий, скользит по контурам моего платья, будто ощупывая не только ткань, но и то, что скрыто под ней. «Ваш тоже очень красивый», — отвечает она, и её улыбка, внезапно искренняя, собирает у глаз паутину морщин, выдавая возраст, который иначе тщательно скрывался бы.
Красивый. Слово, произнесённое чужими, а не его устами, теряет всю свою весомость, становясь просто звуком, пустым и лишённым притяжения. Дыши, — напоминаю я себе, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом, таким же безвкусным, как эта похвала.
Мои ладони скользят по шелковистой поверхности платья, и на мгновение мне почти удаётся ощутить ту красоту, которую оно должно дарить. Почти, но не совсем. Ведь где-то в глубине, за всем этим, всё ещё звучит его шёпот: красивая маленькая куколка.
Пальцы сами находят прохладную гладь стекла аквариума, одиноко стоящего посреди комнаты как дорогой, но бессмысленный артефакт. Он, конечно, призван что-то говорить о владелице, но всё, что он сообщает мне, — это её глубокая, тщательно обставленная одиночество. Одиночество, родственное моему. Только мне не требуются существа, которых можно заменить после тихой смерти в прозрачной воде, чтобы это понять. В этом огромном и равнодушном мире мы обе одиноки, но её одиночество облачено в дорогие вещи, а моё — в шрамы, что не увидеть за тканью.
Она позволяет мне бродить по её пространству, не торопя и не принуждая к разговору, и я пользуюсь этой отсрочкой, пока наконец не опускаюсь в кресло напротив, будто на эшафот, обитый мягкой тканью.
«Как вы?» — её вопрос, простой и безграничный одновременно, повисает в тихом воздухе.
Как я? — эхом отзывается внутри. Напугана до оцепенения. Полна немой ярости, что кружит в клетке рёбер. Потеряна настолько, что собственное отражение кажется чужой тенью.
«Мне не хватает моей половины», — вырывается у меня с той пугающей честностью, что рождается лишь в полной опустошённости. Я поднимаю взгляд, изучая её лицо в поисках трещины, удивления, чего угодно. Ждала ли она такой прямоты? Сможет ли разглядеть сквозь платье, макияж, аккуратные волосы — сломанную куклу, чьи шарниры давно расшатаны?
«Расскажите об этом. Чего именно вам не хватает?»
Она вертит в пальцах свою странную ручку, а взгляд её не отрывается от меня, проницательный и неподвижный. Ноздри её слегка вздрагивают, улавливая больше, чем я готова была показать, и от этого по коже пробегает холодок. Она ведёт записи, не глядя, будто её руки и сознание существуют раздельно.
«Когда я была маленькой девочкой, — начинаю я, глядя не на неё, а на аквариум, где синяя рыбка с безучастной жестокостью преследует жёлтую, — моя сестра была очарована моими волосами. Она заплетала их в две небрежные косы, а я терпела, потому что это хоть как-то спасало от колтунов». На моих губах расцветает улыбка, нежная и горькая, как воспоминание, к которому больно прикасаться.
«Расскажите больше о сестре. Вы были близки?»
Её интерес, внезапно оживившийся, ощутим почти физически; она слегка наклоняется вперёд, как коллекционер, боящийся упустить редкий экземпляр. Образ Мэйси всплывает перед внутренним взором — отточенный, яркий, болезненно живой — и я цепляюсь за него со страхом, что однажды краски сотрутся, а черты расплывутся навсегда.
Такая совершенная. Тёмные волосы. Блестящие, как влажный янтарь, глаза.
Красивая. Милая маленькая куколка.
«Ближе, чем кто-либо в этом мире», — выдыхаю я шёпотом, обнимая себя за живот, будто пытаясь удержать что-то внутри, что рвётся наружу.
«У вас есть вода?» — спрашиваю я, внезапно ощутив, как пересыхает горло.
Она указывает кивком на прозрачный графин, где ломтики огурца плавают, как блёклые декорации в миниатюрном, бессмысленном спектакле.
«Налейте себе, пожалуйста».
Я наливаю, и один бледный ломтик соскальзывает с неловким плеском прямо в стакан. Часть воды выплёскивается, образуя холодное, прозрачное озерцо на безупречной поверхности стола.
«Извините», — бормочу я, пытаясь стереть её краем ладони, чувствуя себя грубым, чужеродным телом в этом хрупком, выверенном мире, где даже рыбы пьют ароматизированную воду.
«Всё в порядке, не беспокойтесь», — её голос мягок, но в нём нет тепла. Она наклоняется, и её
