— Тихо. Успокойся, — от нервов мой голос звучит как рычание, и она вздрагивает еще сильнее. — Я не… Черт, Лика, нам надо поговорить.
— О чем?! — она пытается оттолкнуть меня, но я лишь сильнее вжимаю ее в зеркало.
— Обо всем. О нас. О сыне, которого ты скрывала.
При упоминании сына ее лицо искажается такой мукой, что я на секунду теряюсь. А потом происходит то, чего я не мог ожидать ни разу.
Она перестает бороться. Тело обмякает, и она сползает по зеркалу вниз, но я удерживаю ее, не давая упасть.
— Я всё сделаю, — ее голос ломается, превращаясь в безумный, торопливый шепот. — Я уеду! Снова! Я сделаю, как скажешь, только пожалуйста, оставьте все нас… я буду молчать, я клянусь, я никому…
Она складывает ладони у груди. В молитвенном, мать ее, жесте!
— Умоляю… — по щеке катится слеза.
Что за бред? Пальцем смахиваю с ее лица слезу, от которой меня словно ледяной водой окатывает.
Я резко отшатываюсь, отпуская ее.
Лика тут же падает на колени, судорожно хватая с пола свою испорченную блузку и прижимая ее к груди. Она смотрит на меня снизу вверх, дрожащая, растрепанная, и в ее взгляде нет ничего, кроме этого всепоглощающего ужаса.
Почему она так смотрит на меня?!
Это не та женщина, которую я знал. Не та, что дерзила мне. Не та, что топила Катерину в раковине. Это… кто-то сломленный.
И… я схожу с ума от мысли, что это я сломал ее…
Не в силах выносить этот взгляд и то, что разрывает изнутри, я разворачиваюсь и выхожу из примерочной, а затем и из бутика. Воздуха не хватает. Я растягиваю гребаную рубашку, оторвав несколько неохнутых пуговиц, и давлю на переносицу. Сука, как же меня разрывает!
Спустя около часа, когда уже приезжаю в снятый на время пентхаус, ставлю пустой стакан из-под оранжевой жидкости, с глухим стуком опуская его на стеклянный стол. За панорамным окном раскинулся ночной город, но я не вижу огней.
Перед глазами — только ее лицо.
— Все, что вы просили, Марк Александрович. За последние шесть лет, — говорит Игорь, мой помощник, и кладет передо мной тонкую папку и планшет.
— Спасибо, можешь ехать домой, — бросаю, не оборачиваясь.
Дверь тихо щелкает.
Пальцы охватывает тремор, когда я открываю папку.
Свидетельство о рождении. Лев...
Прочерк в графе «отец».
Она не дала ему отчество…
Пролистываю дальше. Фотографии. Вот она, с огромным животом, выходит из какой-то обшарпанной пятиэтажки. Одна. Вот она с коляской, лицо бледное, уставшее, но глаза… В них та сталь, которую я помню.
А вот… малыш. Мальчишка на детской площадке. Смотрит прямо в камеру. Мои глаза. Моя ухмылка. Мой.
И рядом с ним этот… Игорь Вяземский. Гребаный везделезущий босс. Он держит моего сына за руку.
Я думал, отпустив ее, я дал ей шанс на счастье. Думал, она найдет кого-то… безопасного. Того, кто заслуживает ее, кто сможет ее защитить, раз уж мне такой возможности не дали.
Мне дали лишь выбрать: живая она или мертвая.
Я выбрал живую. Даже если это означало отпустить ее до тех пор, пока не справлюсь со всеми сложностями. Однако все затянулось, и я не мог вернуть ее и снова подвергнуть опасности, как и рассказать ей об всём не мог, чтобы не обрекать на вечное ожидание.
Я действительно желал ей лишь счастья.
Я стал предателем, чтобы видеть ее живой.
Но я не учел одного. Я снова смотрю на фотографию сына.
Шесть лет назад я был слаб. Зависим, связан по рукам и ногам обстоятельствами, о которых даже вспоминать не хочу. Слишком многое произошло.
Но теперь все иначе.
Я больше не тот мальчишка, которым можно играть. Не хочешь, чтобы тебя сожрали — сам стань хищником. И я стал. Медленно, год за годом...
Я отпустил ее, потому что не мог защитить. Хотел, чтобы забыла, когда сам ни на одну минуту не забывал ее запах, ее вкус, ее голос…
И теперь, когда я вижу ее. И я знаю о нем.
Я больше никогда не отпущу их. Я верну свою жену. Я верну свою семью.
Но сначала… Сначала она должна узнать правду. Всю. Пока не стало совсем поздно…
43
Глава 26
Марк
Стекло пентхауса превратилось в гребаную персональную клетку. За ним целый город, что при желании может лежать у меня на ладони, но меня тянет только к одному зданию, которое, как назло, невозможно достать.
Цитадель…
Отель, которым заправляет старая криминальная гвардия, люди, для которых конфиденциальность — не услуга, а религия. Мои деньги, мое имя — всё это пыль для них.
Каждый вечер я вижу одну и ту же картину: «Майбах» Вяземского выезжает из подземного паркинга. Иногда Лика сидит рядом, на пассажирском сиденье, иногда она садится на заднее. Они едут по одному маршруту в «Стратос Глобал», а вечером возвращаются и идут вместе в отель.
Меня разрывает на части от одной только мысли, что этот ублюдок может прикасаться к ней. Что может общаться с моим сыном. Что занял моё место.
Внутренний голос кричит — разве не этого ты добивался?!
Этого… Но она не забыла меня, я знаю и вижу это. Не смогла построить новую жизнь, а значит моя все ещё.
Осталось лишь вернуть.
Я каждый день хочу выйти на разговор с этим ублюдком Вяземским и показать, кому он перешел дорогу, но каждый раз, когда я это представляю, передо мной ее испуганное лицо возникает.
Не могу я так… Не теперь, когда дело касается и моего сына… Который сидит в этом гребаном отеле сутками.
Холодная ярость наполняет сознание.
Мог бы я задействовать органы? Мог бы. Устроить проверку опеки. Да что угодно.
Но снова перед глазами вспыхивает противовес ее ужаса в глазах. То, как она сползла на колени, умоляя. Нет. Любое давление, любая официальная бумага — и она увидит во мне того монстра, которого, очевидно, видит сейчас. Она просто исчезнет снова. На этот раз — навсегда.
И мне остается только ждать.
* * *
Вечер пятницы. Воздух в машине спёртый, пропитанный запахом дорогой кожи. Я снова у «Стратос Глобал». Это ожидание превращает кровь в вязкий кисель.
Но как обычно «Майбах» Вяземского не подкатывает к главному входу. Подъезжает обычное желтое такси.
Дверь открывается, и из нее появляется Лика.
Одна.
Сердце пропускает удар, а потом бьет по ребрам, как молот.
Она выглядит измученной. Бледная, тонкая, словно фарфоровая статуэтка, которую уронили, а потом кое-как склеили. Она расплачивается с водителем, ее движения нервные, дерганые.
Секунда, и я уже вылетаю из машины. Она замирает, когда видит меня. Узнавание в ее глазах сменяется паникой.
Она разворачивается и бросается бежать — не ко мне, а от меня. Но я быстрее.
Одним рывком поднимаю ее на руки и несу в свою машину.
— Нет! Пусти! Помогите! — кричит она охране, и возможно, она даже помогла бы, если бы не мои люди, вмиг окружившие нас.
— Тише, Лика, — шепчу я, на секунду закрывая ей рот рукой. — Иначе мне придётся закрыть твой рот своим!
Она смотрит на меня с ужасом, но когда я отпускаю руку, больше не издает и звука, лишь еле слышно хлюпает носом.
Потерпи, любимая. Потерпи немного, и скоро я добьюсь твоего прощения.
Когда подношу ее к машине, она снова начинается биться, как дикий зверек, вызывая у охранника, что придерживает нас дверь, удивленное выражение.
— Семейные дела! — рычу я ему. — Это моя жена!
Ее каблуки царапают по граниту, и мне приходится приподнять ее за ноги и засунуть силком в машину.
Она тут же кидается к другой двери, но я ныряю следом, блокируя замки за долю секунды до того, как ее ладонь ударяет в тонированное стекло.
Визг шин, и мы срываемся с места.
Она ещё какое-то время кричит, колотя маленькими кулачками по приборной панели, по стеклу.
— Пусти! Я ненавижу тебя! Отпусти! Он убьет тебя!
— Ну, — ухмыляюсь, круто разворачивая руль, — пусть попытается. Это даже интересно.
