Когда вхожу в роскошный холл отеля, Игорь уже стоит там. Он бросается ко мне с бледным и встревоженным лицом.
— Лика! Слава богу! Я думал…
— Я уезжаю, Игорь, — рублю с ходу, не давая себе шанса на раздумья.
— С ним? — теперь он смотрит на меня с неприкрытым неодобрением. — Лика, ты в своем уме? Ты собственными руками отдаешь ему ребенка? Он снова вскружил тебе голову!
— Игорь, пожалуйста…
— Нет! — перехватывает меня за локоть, оттаскивая в сторону. — Если ты так ему веришь, езжай, но как ты можешь отдать ему ребёнка?
— Только он может обеспечить ему безопасность.
— И ты в это веришь? Ты бежала от него много лет! Что, если это лишь способ. Мне страшно такое произносить, но я боюсь, — его руки накрывают мои, — боюсь вас потерять.
— Я… — голос ломается, а слёзы прорываются наружу. — Я не знаю, как поступить правильнее.
— Леву и твою маму я заберу к себе. Никто не будет искать ребенка у меня. Это безопасный вариант. А ты… Ты можешь решить сама, готова ли ты снова ввязаться в это болото. Ты же знаешь, что я всегда…
— Я поеду с ним, Игорь, — мой голос звучит твердо, хотя внутри все дрожит. — Я поеду с Марком. Но ты прав, будет лучше, если мама и Лева поедут с тобой, пока я не могу со стопроцентной уверенностью ему доверять. Пожалуйста, позаботься о них, — молю, смотря разбитым взглядом, и Игорь не выдерживает и обнимает меня.
— Он мне как родной, Лика. Я буду беречь его так, как если бы это был мой сын, — с явным огорчением произносит босс, а потом нехотя отстраняется от меня.
Мы с Игорем прощаемся, и я поднимаюсь в номер, чтобы собрать вещи и рассказать обо всём маме.
Она выслушивает мой разговор, в то время как Лёва засыпает на моих руках, пока я глажу ему голову.
— Мам, мне очень страшно, — признаюсь хрипло, на что она приобнимает меня за плечи.
— Ты любишь его. И пока ваша история окончательно не разрешится, ты будешь съедать себя. Мне не хочется тебя отпускать к нему ни на секунду, но я знаю, что если он снова здесь, то пока не сделает то, за чем приехал, не отстанет от тебя, — мама тяжело выдыхает. — Мне страшно за тебя, Анжелика. Я бы очень хотела позвонить в полицию и попросить у них защиты, если бы знала, что это поможет, но, — мама останавливается и жалостно смотрит на меня, — это не поможет.
— Я… хочу верить ему мама. Боюсь, но хочу.
— Потому что любишь? — задает вопрос, от которого мурашки по коже бегут.
— Потому что он отец Левы, — провожу рукой по голове сына, стараясь не смотреть в лицо мамы, чтобы не показать в своих глазах ложь…
Но она все итак понимает…
47
Глава 28
В машине Марка царит просто мертвая тишина.
Она настолько плотная, что, кажется, ее можно потрогать, взвесить на ладони. Она давит на барабанные перепонки, высасывает кислород из салона, пропитанного запахом дорогой кожи и снова его сводящим с ума парфюмом. Мне уже тошнит от него. Я не могу им дышать, каждый раз вспоминая то, как раньше не могла им надышаться.
Так и сижу, болезненно вжавшись в пассажирское сиденье, и боюсь пошевелиться. Боюсь вдохнуть. Боюсь, что один неверный звук — и хрупкая броня, которую я с таким трудом наращивала шесть лет, треснет и рассыплется пылью.
Мы едем. Мимо проносятся огни города, смазываясь в акварельные пятна от слез, которые я упрямо сдерживаю.
Бросаю короткий, колючий взгляд на его профиль. Жесткий, словно высеченный из гранита.
Все такой же ядовито красивый…
Марк спокоен. Непроницаем. Словно то, что сейчас происходит — нормально. Словно мы с ним те, что были раньше…
Городские огни остаются позади, сменяясь темными, безликими деревьями пригородного шоссе. Мы въезжаем в какой-то частный загородный поселок с собственным шлагбаумом. Тишина в машине становится просто невыносимой, она звенит.
И Марк, наконец, ее нарушает.
— Где сын?
Его голос не просто хриплый. В нем слышится сталь. Марк не смотрит на меня, его взгляд сфокусирован на лобовом стекле.
Сердце ухает в пятки и замирает. Он не имеет права спрашивать.
— В безопасности, — слова даются с трудом, они царапают горло, как битое стекло. Отворачиваюсь к боковому окну, впиваясь ногтями в собственные колени. — Подальше от всего этого.
Вижу в темном отражении, как его руки добела сжимают руль. Костяшки выступают острыми гребнями. Вздуваются желваки на скулах, но он молчит.
Не спорит. Не угрожает. Он просто принимает к сведению. И от этого леденеет все внутри. Ведь раньше… он сделал бы силой, узнал, добыл информацию, ребёнка… Что сейчас его останавливает?
Машина замедляет ход и останавливается перед высоченными коваными воротами. Они бесшумно разъезжаются, пропуская нас на территорию.
Когда мы заезжаем во двор дома, я не могу сдержать удивленного вздоха.
Это не дом. Это настоящая крепость. Высокий, глухой забор из камня. По всему периметру, не скрываясь, а, наоборот, демонстративно, вращаются гигантские камеры наблюдения. У ворот и по двору стоят люди в строгих черных костюмах. И я почему-то осознаю, что они не просто охранники. От них веет той же аурой, что и от тех двоих, что тащили меня из квартиры... Бандиты какие-то…
Марк паркует машину у входа в дом и поворачивается ко мне. — Если тебе нужно будет куда-то поехать, скажи им, — кивает на одного из мужчин у двери. — Тебя отвезут. Ничего и никого не бойся. Мне нужно будет уехать. Но я вернусь, как только решу все дела и добуду доказательства.
В полумраке салона его глаза кажутся бездонными черными омутами. Он наклоняется, и его запах снова бьет в нос, парализуя волю. Он наклоняется, заставляя моё сердце в бешеном ритме начать колотиться о ребра, явно чтобы меня поцеловать… но я резко отворачиваюсь.
Его губы обжигают лишь воздух рядом с моей щекой.
Замираю, не дыша. Слышу его рваный, тяжелый выдох. Он не отстраняется.
— Не делай, Лика, — измученно, хрипло произносит, упираясь лбом в мой висок. Его щетина царапает кожу. — Ты меня без ножа режешь…
Прижимается губами к моей щеке, и меня прошибает дрожью от смеси ужаса и предательских, жалких воспоминаний о том, как эти губы когда-то дарили мне рай.
Слова застревают в горле, но я все же делаю это. Говорю то, что коробит меня все это время.
— Ты… — выдыхаю, и голос ломается. — Ты все еще женат на Катерине?
Он замирает.
Я чувствую, как напрягается все его тело, как он перестает дышать.
Медленно поворачиваю голову. Он все еще близко. Слишком близко.
Смотрю ему в глаза, и вижу в них боль. Неприкрытую, явную, острую. Такую, что заставляет меня саму чувствовать себя ужасно. Марк смотрит на меня, как раненый зверь, но… не отвечает.
Он не говорит "нет".
И это молчание, этот полный агонии взгляд, звучит громче любого "да".
— Так я и думала.
Горечь и яд, скопившиеся за шесть лет, вся боль от его предательства, от его лжи, от угроз его отца, — все это прорывается наружу одной-единственной фразой.
— Уезжай, Марк.
Рука нащупывает ручку двери.
Открываю ее, и холодный ночной воздух тут же бьет в лицо, отрезвляя.
Выхожу из машины, не оборачиваясь. Чувствую его прожигающий, тяжелый взгляд спиной. Чувствую, как он смотрит на меня, но не даю себе права дать ему и шанса.
Иду к дому, открываю дверь, захожу, а потом захлопываю ее за собой. Грохот эхом разносится по пустому холлу. И только тогда сползаю по гладкому, холодному дереву на пол. Ноги больше не держат. Зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Сдерживаю всхлипы, которые разрывают грудь, выкорчевывая остатки души.
Он женат. Он все еще женат на ней.
48
Глава 28
Дни превращаются в тягучую, безвкусную патоку.
Я живу безвкусно в доме, который оставил мне Марк. Утром за мной заезжает бронированный внедорожник с охраной. Они везут меня в «Стратос Глобал», ждут у входа, потом отвозят меня в парк, чтобы увидеться с ребёнком и мамой, и везут обратно.
