— Она никто! — взрывается отец. — А я сделал тебя зятем самого влиятельного бизнесмена страны!
— Она мать твоего внука. А ты продал меня как раба за свои долги. Но моему терпению пришел конец, — подхожу к столу и одним движением смахиваю на пол все: компьютер, телефоны, стопки бумаг.
— Что ты…
— Послушай меня внимательно, — опираюсь костяшками пальцев о стол. — Ты больше не имеешь надо мной власти. Ни ты, ни твои долги меня больше не интересуют. Мне плевать, даже если Ларский захочет тебя грохнуть. У тебя больше нет сына.
— Не делай этого, я твой отец, — искажается он.
— Человек, который отнял у меня семью и чуть не убил сына, не может называться моим отцом! — отрезаю грубо, а потом медленнее добавляю: — Я заберу у тебя все. И буду таким же милосердным, каким и ты был с моей женой и моим сыном.
— Марк, — скулит некогда сильный мужчина.
— Пощады не будет. И даже мама тебе не поможет, — говорю, а потом выхожу из его офиса, прикидывая в голове план возмездия.
50
Последующие недели, превратившиеся в сплошной, выжигающий дотла марафон из бессонных ночей, юристов и сомнительных контактов, наконец приносят свои плоды. Я не правду искал, я искал рычаги. Абсолютные, неоспоримые, способные сломать хребет любой обороне. И теперь эти рычаги лежат передо мной в тонкой папке.
Я вхожу в кабинет Катерины без стука, одним движением распахивая дверь. Она сидит за своим столом, закинув ногу на ногу в короткой юбке, и на ее лице расцветает та самая ядовитая, самодовольная улыбка, которую я всегда ненавидел.
— Марк, милый, я так и знала, что ты вернешься. Эта серая мышь не могла тебя долго удерживать.
Я молча кладу на стол папку, толкнув к ней по полированной поверхности стола.
А потом медленно слежу, как дорогая косметика не в силах скрыть мертвенную бледность, заливающую ее точеные скулы, пока она листает страницы. Дыхание Катерины сбивается, пальцы с идеальным маникюром начинают дрожать. Вывод активов, поддельные подписи, оффшорные счета — вся их с отцом грязная бухгалтерия, которую они так гениально проворачивали за моей спиной, используя мою компанию как ширму.
— Что… что это? — голос Кати срывается на шипение.
— Это — твой билет в один конец, Катерина. И поверь, в той колонии, куда ты отправишься, твоя фамилия не будет иметь ровным счетом никакого значения.
— Ты не посмеешь!
— Мы с тобой женаты, — я опираюсь ладонями на ее стол, нависая над ней, вдыхая ее удушающий, приторный парфюм. — И пусть мы ни одного дня не жили как муж и жена, я успел тебя узнать. А вот ты меня — нет. Я не просто посмею, я сделаю.
Ее бегающие глаза вызывают во мне лишь холодное омерзение.
— Ты пожалеешь! Мой отец…
— Твоему отцу, — я достаю телефон, набираю номер и включаю громкую связь, — сейчас поступит предложение, от которого он не сможет отказаться.
Тяжелые гудки обрываются.
— Яров? — рычит в трубке Ларский.
— Добрый день, — я откидываюсь в ее кресле, с ленивым интересом разглядывая панику на лице Катерины. — Твоя дочь только что ознакомилась с кратким содержанием своего будущего уголовного дела, которое я просил помощников направить и тебе. Судя по всему, ты их получил. Махинации в особо крупном. По самым скромным подсчетам, лет пятнадцать.
— Ты ублюдок…
— У вас есть выбор, — мой голос спокоен. — Время угроз прошло. Настало время действий. Либо она подписывает все бумаги о разводе немедленно, и ты берешь всю ее вину на себя, садясь вместо нее. Либо я топлю вас обоих, и вся ваша гнилая империя летит к чертям вместе с репутацией.
— Ты угрожаешь мне?! — вопит он.
— Я констатирую факты. Ты спасаешь дочь и садишься сам. Или она тянет тебя на дно вместе с собой.
— Папочка! — визжит Катерина, и по ее лицу текут черные от туши дорожки.
В трубке воцаряется тяжелое молчание, полное ненависти, а потом раздаются короткие гудки. Он сбросил.
Я ухмыляюсь, глядя на это жалкое зрелище.
— Твой отец сейчас поболтает с юристами. А ты пока начни собирать вещи. Хотя… вряд ли туда, куда ты пойдёшь, они тебе понадобятся.
Я встаю и неспешно иду к выходу.
— За что ты так? — кричит она мне в спину, и в ее голосе уже нет спеси, только животный страх. — Что я тебе сделала?!
Останавливаюсь у выхода, но даже не оборачиваясь говорю холодным голосом.
— Посмела угрожать мне моей любимой. Помнишь наш разговор после моей с Ликой свадьбы?
Она молчит.
— А я помню. Все шесть лет ждал, когда смогу стереть высокомерное выражение с твоего лица.
— Думаешь, я бы правда убила ее?! — бесится фурия.
— Ты — нет, а вот твой отец, который присылал мне фотографию, на которой Лика спит, а к ее голове приложен ствол — да.
Это была цена. Моя свобода, мой брак в обмен на ее жизнь.
— Он это просто так не оставит… — пыхтит она, разрывая бумаги. — Ты тоже потонешь вместе с нами!
— Переживай о себе, и в ближайшее время подпиши бумаги на развод, — хлопаю дверь, чувствуя, как на душе растекается тепло.
Добиться своего оказывается сложнее. Ларский — старый, изворотливый лис. Он упирается, тянет время, пытается торговаться, выставляя меня идиотом. Но он не учел, что за эти шесть лет я и сам превратился в монстра, которому нечего терять.
Ларский упирается до последнего, пытаясь выторговать свободу для дочери, ведь о своем заключении он даже не думал.
Катерина сходит с ума от осознания плачевности ситуации, а я…
А я каждую ночь сижу в темноте пентхауса и смотрю на экраны камер в доме, где находится Лика.
Я вижу, как она ходит по комнатам, бледная, как привидение. Вижу, как садится в гостевой спальне, прижимая колени к груди, и часами смотрит в одну точку. Вижу, как утром за ней приезжает охрана.
Вижу, как вечером этот ублюдок Игорь привозит ее домой.
Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Меня разрывает от первобытного желания ворваться туда, вышвырнуть его из ее жизни, показать ему, кому он посмел перейти дорогу. Я вижу, как он смотрит на мою женщину.
Но мне остается лишь сжимать зубы и смотреть на все со стороны. Я обещал ей доказать, что не предавал ее. И я мог это сделать и находясь там, но… быть с ней в одном доме и не иметь возможности прикоснуться — убивает. А как я могу прикоснуться к ней, будучи женатым на другой? Как могу посмотреть ей в глаза, зная, что я все еще связан с той, кого она ненавидит?
Это отвратительно.
Она и так пережила слишком много. Она не заслуживает еще и этого.
Каждый день ожидания — это персональная пытка. Я вижу, как она угасает в этой золотой клетке. Вижу, что не привозит сына… И понимаю, что заслужил это.
Никто не говорил, что будет просто…
Утром юристы приносят последнюю бумагу. Ларский сдался. Он выбрал себя и утопил собственную дочь, подписав некоторые документы, чтобы прикрыть свой зад и свалить преступления на дочь. Катерину взяли под стражу прямо в ее кабинете.
Я смотрю на беззвучный экран телевизора в холле, где мелькает ее перекошенное от злости лицо.
«…Катерина Ярова, а после недавнего развода, снова Ларская, обвиняется в масштабных финансовых махинациях…»
Одновременно с этим мой взгляд прикован к экрану ноутбука. Камера на кухне. Лика сидит там, и с ней снова этот Вяземский. Я вижу, как она вскакивает после новосте о заключении Катерины. Как мечется по кухне… Вижу, как этот ублюдок смотрит на нее.
Вижу, как она хватает телефон.
Мой мобильный вибрирует в руке, и на экране вспыхивают четыре буквы, которые дороже всего на свете. «Лика».
Но я не отвечаю. Не могу. Слова — это пыль. Я должен приехать с неопровержимыми доказательствами. Я должен привезти ей ту самую папку, в которой вся правда. Все шесть лет моей собственной, тихой войны. Все документы, доказывающие шантаж Ларского, угрозы, переписку с отцом, фотографии.
Все то, что я думаю, докажет, что я не лгал ей хотя бы о шантаже, потому что о своих чувствах… мне придётся бороться за ее сердце заново.
