Гудки идут снова и снова. И на последнем я, проклиная собственную слабость, не выдерживаю и провожу пальцем по экрану.
— Марк, — этот надломленный шепот пробивает всю мою броню, которую я выстраивал годами.
— Да, — хриплю в ответ, потому что голос отказывается подчиняться, горло словно проволокой затянули.
— Ты… говорил правду. И ты… развелся с ней.
— Если тебе станет легче, — я закрываю глаза, — то я никогда и не был на ней женат по-настоящему. Ни одной секунды.
В трубке тишина, такая оглушительная, что слышно, как бьется ее сердце. А потом она несмело произносит:
— Что ты будешь делать дальше?
Ответ вырывается сам собой, не давая мозгу времени на обдумывание. Он вырывается из самого нутра, оттуда, где шесть лет жила эта единственная мысль.
— Я еду к тебе с доказательствами, любимая. К вам.
Скоро я, наконец, встречусь со своей семьей.
51
Глава 31
Лика
Звонок обрывается, и в оглушительной тишине кухни я слышу только два звука: тяжелый, рваный стук собственного сердца о ребра и холодный, полный сдержанной ярости голос Игоря.
— Ты снова совершаешь ту же самую ошибку, Лика.
Вздрагиваю, выпуская телефон из сведенных судорогой пальцев. Он со стуком падает на мраморную столешницу. Медленно оборачиваюсь. Игорь стоит, скрестив руки на груди, его безупречный костюм, его спокойная аура надежности — все то, что еще пять минут назад казалось спасательным кругом, теперь выглядит чужим, неуместным. Мне хочется, чтобы он поскорее ушел…
— Игорь, пожалуйста, уезжай, — голос дрожит, срываясь на шепот. Я не могу смотреть ему в глаза. Не могу видеть его. Не… хочу его видеть. И от этого ощущаю себя ещё хуже.
— Уехать? — он горько усмехается, делая шаг ко мне. — Чтобы ты осталась здесь одна ждать его? Лика, очнись! Он снова вешает тебе лапшу на уши! Он развелся с одной, чтобы с чистой совестью вернуться к тебе! Что изменилось? Все то, что ты пережила… Разве это что-то меняет?
— Все, — яростно вытираю ладонью горячие, непрошеные слезы, которые снова застилают глаза. — Пожалуйста, я не хочу сейчас говорить.
— Но я хочу! — его голос впервые срывается, теряя бархатную мягкость. Он хватает меня за плечи, встряхивая. — Я люблю тебя, Лика! Слышишь? Я люблю тебя так, как этому придурку и не снилось! Я предлагаю тебе жизнь, покой, безопасность для Левы! А ты снова лезешь в это пекло!
Его слова правда. Логичная, правильная, безопасная правда. Но она бьется о стену из иррационального, всепоглощающего чувства, которое я шесть лет пыталась выжечь из себя каленым железом, а оно, оказывается, просто тлело под пеплом, никуда не исчезая.
Высвобождаюсь из его хватки и делаю шаг назад, опираясь бедром о холодный стол.
— Спасибо, — заставляю себя поднять на него взгляд. — Спасибо тебе за все, Игорь. Ты был рядом, когда я тонула. Спас меня, помог мне встать на ноги, поверить в себя. Я никогда этого не забуду. Но… я никогда не давала тебе надежды и всегда была честна.
Он снова тянется ко мне, но я выставляю руку, останавливая его.
— Сердцу… — мне больно это говорить, горло словно спазмами стягивает, — ему ведь не прикажешь. Даже если не он, это… все равно не будешь ты.
Игорь сжимает губы и напрягается. Ему неприятно это слышать, но лучше резко оторвать пластырь, чем медленно и болезненно отрывать вместе с кожей.
Тишина повисает между нами. Игорь смотрит на меня долго, изучающе, словно видит впервые. И то, что он видит, ему явно не нравится.
— Позаботься о них еще немного, — срывающимся голосом прошу я. — О маме и Леве. Пожалуйста. Совсем недолго. Пока… пока все не прояснится. А потом мы с Марком заберем их.
Последние слова бьют по нему наотмашь. Я вижу, как гаснет надежда в его светлых глазах, уступая место холодной, горькой обиде.
— Ты совершаешь самую большую ошибку в своей жизни, — роняет он, подхватывая свой пиджак. — Но, видимо, некоторые уроки нужно проходить дважды.
Он идет к выходу, не оборачиваясь. Дверь за ним захлопывается, и я остаюсь одна.
Спустившись на стул, сижу, опустив лицо на ладони и пытаясь собрать мысли воедино.
Время превращается в вязкую, липкую субстанцию. Час. Два проходит. Начинает темнеть. Я хожу по дому, из комнаты в комнату, не находя себе места. Каждая минута ожидания натягивает нервы до предела, они звенят, готовые вот-вот лопнуть.
А что, если он не приедет?
Что, если это был очередной порыв? Очередная игра?
Яростно тру виски.
Нет. Хватит.
Снаружи слышится рокот подъезжающей машины. Не тяжелый, грузный звук внедорожника охраны, а что-то другое. Бросаюсь к окну, одергивая тяжелую штору.
Сердце спотыкается, пропускает удар и пускается вскачь.
Выбегаю на улицу, забыв накинуть пальто. Вечерний воздух мгновенно окутывает холодом, заставляя поежиться. Уже заметно похолодало. Фонари на въезде выхватывают из темноты его фигуру.
Марк выходит из машины, и я замечаю нем лишь тонкий черный свитер, обтягивающий широкие плечи, и темные джинсы. Он выглядит уставшим, измотанным, но в его глазах горит такой огонь, что мне становится жарко.
Он не улыбается. Не делает шага навстречу. Просто смотрит на меня, пока я, как завороженная, подхожу ближе.
— Вот, — протягивает мне объемную папку из плотного картона. — Здесь все.
Мы заходим в дом, садимся в гостинной, и я кладу папку себе на колени.
Пальцы дрожат так, что я едва могу удержать ее. Открываю медленно, несмело.
На самом верху лежит глянцевая фотография. Рука замирает, когда вижу, что на не изображено. Точнее кто…
Я.
Сплю в кровати, а у моего виска… темнеет холодный ствол пистолета.
— Это была цена, — тихо говорит Марк, не отводя взгляда. — Твоя жизнь в обмен на мой фиктивный брак с ней. Ларский прислал мне это на следующее утро после нашей свадьбы.
Я качаю головой, отказываясь верить. Воздух не идет в легкие.
— Но зачем…
— Катерина.
Я морщусь, а Марк тут же поясняет.
— Скажу сразу — мы никогда не жили вместе. Ни одного дня. Это мой дом, — он кидает на стол ещё документы. — А это — ее. Я появлялся там только для прессы.
— И ее это устраивало? Зачем тогда все это было?
— Она была одержима. С того самого вечера на приеме, помнишь? Когда ты… поставила ее на место с гребаной туфлей, а потом и окунув в раковину. Это было унизительно, она не смогла смириться с этим и маниакально желала выкинуть тебя из моей жизни. И ее влиятельный отец с радостью ей в этом помог, потому что давно хотел выбиться в высшее общество, ведь то, чем он занимается, едва ли помогло бы ему это сделать.
Слезы текут по щекам, но я их уже не замечаю. Я просто смотрю на него, и мир, который был черным и белым, вдруг взрывается миллионами болезненных оттенков.
— И что теперь будет? — шепчу, задыхаясь. — Как ты посадил ее? И остался… сухим? Он же не оставит тебя.
— Я не сидел сложа руки все эти шесть лет, — говорит, а потом протягивает свою ладонь и кладёт на мою щеку. Инстинктивно прикрываю глаза от удовольствия. — Я наращивал броню. Строил свою собственную империю, независимую от отца. Мне пришлось продать почти половину акций его компании, чтобы подкупить нужных людей и найти нужные рычаги давления. Я нашел то, что могло уничтожить их обоих. Собрал на нее и Ларского столько грязи, что им не отмыться до конца жизни.
Он делает шаг ко мне, но я инстинктивно отступаю. Боль в его глазах становится почти невыносимой.
— Это не конец, Лика, — его кулаки сжимаются. — Катерина — это только начало. На очереди сам Ларский. И мой отец. Я не остановлюсь, пока все не ответят за то, что нам пришлось пережить.
Смотрю на него сквозь пелену слез, и папка с доказательствами выскальзывает из моих ослабевших рук. А я… Я просто делаю шаг вперед, опуская свою броню, и обнимаю его. Крепко, отчаянно, вдыхая его запах, который все эти годы был моим личным сортом яда и противоядия одновременно.
