бы протянула, окажись у Эммануэля место в группе и для меня. Вряд ли бы я долго протянула. Как хорошо, что судьба сжалилась надо мной и огородила меня от прямого взаимодействия с этим вездесущим губительным голубоглазым демоном. Если я чудом могу справиться с собой и своими нервами, видя его в течение нескольких минут в неделю, что бы я делала, будь я с ним в непосредственной близости? Смогла бы я работать с ним каждый день, каждый день ощущать на себе этот пронизывающий меня насквозь напряженный взгляд, который словно изучает меня (а может, мне это кажется?)? Каждый день мне необходимо было бы докладывать ему о проделанной работе и успехах студентов, и для этого каждый раз мне приходилось бы проходить мимо стола его заносчивой ассистентки, выдерживая ее пренебрежительный взгляд. И, в конце концов, терпеть его ироничные комментарии по поводу проделанной мною работы, и это в случае его хорошего настроения. И не дай бог попасться к нему на глаза, когда настроение у него плохое.
Я чувствую себя одним тугим комком нервов, я усиленно жмурюсь, отчего в моих глазах вспыхивают искры, и пытаюсь «заземлиться», сосчитав до десяти. Я так ярко представляю себе все этапы моей работы в группе энигматичного профессора, что не замечаю, как из моих рук выпадает пипетка. И только звук ее удара об пол выводит меня из транса.
Какие бы чувства ни переполняли меня, и как бы я ни относилась к Эммануэлю, я точно знаю одно — работать с ним бок о бок я точно не смогла бы.
На следующий день, уже имея все необходимые фото и иллюстрации, я наконец обсуждаю свой новый проект с Рустерхольцем. Ему нравятся мои идеи, и он соглашается обсудить финансирование с Лорэном. Рустерхольц действительно оказывается очень приятным человеком, с таким доброжелательным характером. Я поражаюсь, как такой мягкий человек уживается с Лорэном. Я практически уверена, что это полностью заслуга Рустерхольца.
Все дни я прихожу домой засветло, как хорошая девочка. Я отказываюсь признаваться себе в том, что делаю это по просьбе Лорэна, так как никакого обещания я ему не давала. Напротив, как будто в отместку, я специально хочу остаться в лаборатории подольше, но так устаю все эти дни, что на то, чтобы задержаться, меня просто не хватает. Его визитка все еще лежит в моей сумке, и я так и не сохранила его номер в телефоне. Отчасти потому что я уверена в том, что никогда не осмелюсь позвонить ему первой. Хотя только первой я ему и могу позвонить, ведь моего номера у него нет. Да и зачем бы он мне звонил?
Понимая, что я сойду с ума, если буду и дальше думать о Лорэне, я иду в лабораторию. Сегодня пятница, и практически все уже ушли домой пораньше. На завтра, субботу, у меня назначен просмотр квартиры — пока что я нашла только один более или менее подходящий вариант, но в рабочие дни не было возможности встретиться с агентом, хотя в целом неделя и была спокойной. Я замечаю, что без Лорэна вся кафедра выглядит более расслабленно, и всем как будто даже дышится легче.
Когда я захожу в лабораторию, там все еще горит свет. «Видимо, уходя, студенты забыли выключить свет», — думаю я. Я продолжаю работать, и время пролетает очень быстро. Когда я заканчиваю, на часах уже шесть вчера. Я решаю распечатать несколько статей, чтобы взять их с собой и почитать вечером, а потом пойти домой.
По дороге в свой офис я вспоминаю, что не проверила, выключила ли сушильный шкаф. Я решаю проверить и поэтому возвращаюсь в лабораторию. Но как только я подхожу к лаборатории, я вижу, что из-под двери валит густой дым. И тогда я совершаю очень большую ошибку, и все происходит слишком быстро. Вместо того, чтобы разбить стекло и нажать на кнопку пожарной сигнализации, которая находится прямо рядом со мной, я вхожу в лабораторию. Я зажмуриваюсь от едкого дыма, который проникает в мои глаза и легкие, и пытаюсь пробраться к сушильному шкафу. Я просто не могу поверить, что могла забыть главное правило техники безопасности в лаборатории. В этот самый момент я понимаю, что дыма слишком много, поэтому я решаю вернуться в коридор и вызвать пожарных. Но когда я поворачиваюсь, уже готовая бежать к двери, в моих глазах резко темнеет и все, что я помню — это как я теряю силы и оседаю на пол. Я вижу, как на меня надвигается чья-то тень. Я не успеваю рассмотреть фигуру, потому что мое сознание погружается в туман.
Я прихожу в сознание от света фонарика, который направлен мне в глаза. Как только я открываю глаза, мою голову пронзает ослепляющая боль, и я вскрикиваю, но это пустяки по сравнению с болью в горле. Адская боль лавиной растекается по моему бедному горлу.
— Что вы ей сделали? Почему она кричит? — резко раздается злой и до боли знакомый голос, которого не должно быть здесь.
Я ловлю себя на мысли, что я рада слышать именно этот голос. Я лежу на каталке рядом с машиной скорой помощи. Эммануэль стоит рядом и смотрит на меня в ужасе. Он вернулся.
— Я ничего не сделал, сэр. Девушка наглоталась дыма и у нее ушиб головы. Но она будет в порядке. Как вы себя чувствуете? — спрашивает меня, по всей видимости, парамедик.
— У меня очень болит го…, — не успеваю я договорить своим новым хриплым голосом, как начинаю судорожно кашлять. От этого мое горло начинает болеть еще сильнее. Я замечаю, как Эммануэль тянется ко мне, но медлит, останавливается на полпути, и его руки опускаются.
— Сушильный шкаф, — все, что я успеваю произнести перед тем, как следующая волна кашля начинает душить меня, и мне кажется, что я сейчас выплюну свои легкие.
На лице Эммануэля на секунду отражается удивление, которое сменяется пониманием, и он меняется в лице. Я вижу, как у него напрягается каждый мускул, и он резким движением отворачивается от меня. Эммануэль в неверии трясет головой и что-то спрашивает у парамедика. Мне хочется броситься к нему и закричать, что я не могла забыть выключить этот дурацкий сушильный шкаф. Или могла. Честно говоря, я даже сама не знаю правду. Слезы застилают мои глаза, и я в ужасе обнаруживаю, что каталку вместе со мной заталкивают в машину.
Со мной все в порядке, хочу закричать я, но вместо этого чувствую новый приступ головокружения и
