положении на фронтах — все вновь приходило в движение. Услышанное отражалось на лицах, у каждого по-своему: суровая горесть в сдвинутых бровях, выражение непреклонности, подавленный вздох, проклятие сквозь зубы, — не радовали в ту зиму военные сводки.
Словно пробудившись от сна, все продолжали начатое дело. Перешагивал порог уносивший в типографию правленые гранки. Еще раздраженнее орал в телефонную трубку Пешнев!
— Район! Это Поспелиха? Гражданка! Вы опять встреваете? Я уже вам сказал: повесьте трубку!.. — Огромным грязноватым платком он вытирал лоб. — Залезла какая-то мымра на линию и не спихнешь, знай вопит про своих курей! Дежурная! А дежурная! Там какая-то прицепилась… Вы меня слышите? Дежурная!
Вечная история! Константин Сергеевич пытался связаться с районом. «Дежурная!» звучало у него, как «караул!».
Даша яростно, будто за ней гнались, принималась дописывать очерк.
В главном было у них полное единодушие. А по «частностям» ссорились нередко. Характер у Варвары был изрядно колючий, на него натыкались то Пешнев, то Даша, то, несмотря на свою покладистость, даже старик Лейбман: не соглашались на требуемые Варварой Ипатьевной переделки, сокращения, перестановку материала. Однажды Варвара и с Топориковым сцепилась. И как раз из-за Даши.
В редакцию пришла анонимка о неблаговидном поведении администрации крупного промтоварного магазина. Не подписался человек, явно страшась начальства. Обвинения были серьезные, нуждались в срочной проверке. Топориков хотел послать в магазин Дашу. Варвара Косых заявила насмешливо:
— Ее же надуют в два счета, в секунду вокруг пальца обведут.
— Совсем дурочкой меня считаешь? — обиделась Даша.
— В самом деле, Варвара! — нахмурился Топориков. — Носкова — работник неплохой.
— Конечно, неплохой, — согласилась Варвара. — А в жульничестве нипочем не разберется. Хитрости-то в Дарье ни на грош. Пусть уж Семен Абрамович съездит. Будто по другому поводу, дадим ему заданьице.
Так и порешили. Перед властностью Варвары и главреду случалось отступать. Чем там дело кончилось, сейчас не вспомнить: кажется, обнаружились хищения. Несколько дней Даша дулась на Варвару, главное, за то, что при всех — и при Степане Матвеевиче! — та фактически обозвала ее дурой. Но потом сколько раз думала с грустью: «А ведь права Варя, увы! Глупая я, очень глупая, дура легковерная. Как вспомнишь: то не так делала, другое не так — просто тошно становится. Не мешало бы иной раз и схитрить, да не получается».
И совершенно зазря работница типографии Антонида Морозова беззлобно, тут же простив, заподозрила ее однажды в хитрости. Не было хитрости ни на йоту: Даша искренне забыла, зачем тогда пришла в типографию.
Шла подписка на заем, проводила ее Варвара Косых. В обеденный перерыв она спустилась в типографию и вскоре вернулась оттуда злая, даже волосы распатлались, швырнула на стол папку, в которой лежали карточки по подписке.
— Измучилась я с Антонидой Морозовой, второй день ее уламываю. Не подписывается, хоть ты тресни. Единственная! Всю картину нам портит. Орет там… Ступай к ней, Даша, может, уговоришь.
Пожав плечами, Даша покорно поплелась в типографию.
Примостившись на табуретках возле притихших машин, обедали взятым из дому работницы. Все сумрачно молчали. А из тесной конторки несся надрывный крик вперемежку с рыданиями:
— Я мужа отдала! Мужа! А — с меня какие-то деньги требуют! А я му-ужа… Гос-споди! Ивана мово! Вот она, похоронка! — Когда Даша вошла в конторку, Антонида как раз вытащила из судорожно схваченной сумочки замусоленный конверт. Она не Даше, которую и не заметила, его показывала — всему свету. — Вона! Так с собой и ношу, а все равно не верю! А с меня… деньги… — Зарыдала так тяжко, что у Даши слезы на глаза навернулись и сердце заколотилось.
Она подтащила табурет, села возле Антониды, уткнулась лбом в ее вздрагивающее плечо.
— Ревешь? Не знала я твоего Ивана, а наверняка был хороший! А вот… Какое несчастье страшное! Тысячи, десятки тысяч таких людей, таких… прекрасных! Сам бы жизнь за них отдал!
— Да я бы! Я бы! — захлебывалась Антонида.
— Тебе нельзя! — нахмурилась Даша. — У тебя Степка, его растить надо! Шесть ему, да? Карточки с собой нету?
Антонида, рослая женщина лет тридцати, обратила к Даше широкоскулое, искаженное горем лицо с опухшими, накусанными губами, вытерла глаза тыльной стороной руки, просипела голосом, севшим от крика:
— Как не быть! — Порылась в сумочке, вытащила небольшую фотографию. — Вот! Послать отцу хотела, а тут… — Опять она задохнулась слезами. — А с меня… деньги какие-то…
— Ах да! — Даша и забыла, зачем пришла, только сейчас вспомнила. — Ты, говорят, на заем не хочешь подписываться? Ну, и не подписывайся, чего там! Дело ведь добровольное. — Она взяла в руки карточку. — Ка-акой парень! Честное слово, будто восьмилетний. Лоб крутой. Значит, умный.
— Ага! Шибко смекалистый! — с гордостью подтвердила Антонида.
— Вырастет твой Степка, — говорила Даша, — вырастет и тобой гордиться станет. Скажет: «Вон она какая, мама моя! Все вытерпела, одолела в ту лютую пору. Победа и ее рук дело тоже, поскольку всю себя она отдавала, трудилась изо всех сил!»
— Он так скажет? — наивно, даже как-то по-детски, вопросила Антонида.
— А конечно скажет. Еще бы! Ты же у нас ударница, передовик!
— А… а на заем-то я…
— Ну и что? Об этом он, может, и не узнает.
— А коли узнает? — В зареванном лице Антониды проявилась беспокойство. — Слушай, Даша, у тебя есть эта самая… ну, карточка? Давай подпишусь. Что я — хуже других?
— Да уж конечно не хуже, — доставая из блокнота сунутую ей Варей карточку, сказала Даша.
С зажатой в пальцах ручкой Антонида склонилась над карточкой:
— Я на две зарплаты подпишусь.
— Нет, нет! — запротестовала Даша. — Не выдумывай! Степку не только кормить, а и одевать надо.
— Ну на полторы.
— На зарплату подпишись. И хорошо будет.
Но Антонида упрямо подписалась на полторы зарплаты, на сто пятьдесят процентов.
Машины гудели, обеденный перерыв кончился, они и то захватили кусочек рабочего времени. Даша уже уходила, когда Антонида крикнула ей вслед повеселевшим голосом:
— А хитрая ты, Дашка! Таки заставила меня подписаться!
Даша обернулась, возмущенная:
— Заставила? Я? Да ты что! Сама захотела. Я тебя и не уговаривала.
В редакционной комнате стоял хохот. Посредине возвышался Пешнев, больше обычного почему-то напоминавший медведя, вставшего на дыбы. В откинутой в сторону руке — был дальнозорок, а очками пользовался редко — он держал исписанные листки.
Даша сунула Варе карточку подписки. Та глянула!
— Уговорила-таки? И как тебе удалось?
— Да это она просто так, — сердито сказала Даша. — Нервы разошлись, похоронку-то только на днях получила… Дай послушать!
Скандируя, Пешнев читал громогласно и с вдохновением:
— Колхозница Марфа Клешнева заявила: «Услышав приказ об обратном взятии нашими войсками города, у меня задрожали ноги от радости и от
