ногу под Киевом. Работал он на совесть, привозил материал добротный, возвращался из поездок в срок. А Иван Сургученко обладал способностью пропадать на целые месяцы. Тощий, как щепка, комиссованный из-за какого-то сложного гастрита, он без конца обращался в военкомат с просьбой отправить его на фронт. Получив очередной отказ, пуще худел и погружался в мрачную и молчаливую отчужденность. Уезжал в район и… пропадал бесследно — ни самого, ни материала от него ни почтой, ни по телеграфу, ни по телефону. Нет человека, да и все, — ни малейших признаков жизни. Из редакции названивали в райсовет, в райком партии, в районную больницу, даже в милицию, и все понапрасну; Сургученко пребывал «в нетях», будто растворился в степных просторах, на предгорных холмах или в горных теснинах. Край был обширен («Две Голландии и три Бельгии, пожалуй, поместятся», — говорил старик литправщик Семен Абрамович Лейбман) и по природным условиям разнообразен. Топориков рычал! «Уволю бродягу!» Но чтобы уволить Сергученко, надо было его прежде обнаружить, иметь в наличии. Когда же он наконец появлялся, то вид у него был до того несчастный, больной и унылый, что ругать его, как говорится, рука не поднималась. Несколько дней после возвращения Сургученко Даша и Лейбман трудились, приводя привезенные им «записки заполошного» в «удобочитаемый», как говорил Топориков, или в «приблизительно божеский», как говорил Семен Абрамович, вид. Передохнув и побывав без толку в военкомате, Сургученко снова уезжал в район и… снова исчезал надолго. К этому привыкли и воспринимали его исчезновения как неизбежное зло, что-то вроде плохой погоды.
И вот Дашу вызвал к себе редактор.
— Поедете в район! — Тон у него был категоричный. — Дети у вас и так далее, знаю, знаю. Но ничего не поделаешь. Работать некому. Гриценко не разорваться. От Сургученко — что от козла молока. А теперь еще и Пешнев как сквозь землю провалился.
— Как — Пешнев провалился? Что с ним?
— Хотел бы я знать, что с ним. Мы уже звонили в район. Не знают ничего. Впрочем, они никогда ничего не знают… На неделю уехал, а уже три прошло. Да вы что, не заметили?
Даша сообразила, что и верно давно не видела Константина Сергеевича. Столько работы, так замоталась, что и не заметила, сколько времени прошло.
— Может, заболел?
— Справлялись в районной больнице. Без толку. Словом, исчез, пропал. А тот… заполошный-то… уж как водится. Будь они все неладны!
Пришлось Даше съездить в командировку. Потом второй раз, третий, потом и счет потеряла. Каждый раз она договаривалась, что больше чем на неделю не уезжает. Но случалось задерживаться. В Дашино отсутствие Саня оставался в детсаду в круглосуточной группе, Верочка брала его только вечером в субботу на воскресенье. И Варвара Косых обещала присматривать за детьми. Но все равно в командировках Даша изводилась от беспокойства. Познала новый вид мучения: дозваниваться в редакцию из района. Продиктовав срочный материал, кричала в трубку:
— Как там мои дети?
Голос по другую сторону провода — чаще всего это бывал Лейбман — отвечал незамедлительно и с неизменной бодростью:
— Хорошо-о!
— Да откуда вы знаете? — надрывалась Даша: слышимость, как правило, была никудышная. — Варю позовите! Позовите Косых!
— Знаю, знаю! — долдонил Семен Абрамович. — Не беспокойтесь, Дашенька!
«И соврет — недорого возьмет», — с досадой думала Даша, кладя трубку.
А ездить приходилось частенько. Полюбил редактор посылать Носкову в район. Всегда Даша привозила много очерков, небольших заметок, зарисовок. Помещалось все это постепенно — мелкие материалы под псевдонимами. Таким образом, данный район порядочное время хорошо «освещался» в газете.
Навидалась Даша в поездках всякого.
Завернутая поверх своего, прямо скажем, неважнецкого зимнего пальто в чей-нибудь тулуп, Даша сидела в розвальнях рядом со случайным попутчиком, а то и с самим предсельсовета, раскатывала по дальним колхозам. Как-то ехала она в глубинку с белобородым дедом, ездившим в райцентр «на случай веревки» (Даше сразу вспомнился Трошин) и по каким-то другим надобностям.
Выехали рано утром. Снега раскинулись голубоватые, нежно-зеленые. На верхушках сугробов все ярче проступали золотисто-розовые пятна. Над снегами занималась заря. Тонкие березки, густо-пушистые елочки торчали из нетронутого снега на опушках. А между березками, оставляя за собой четкую стежку следов, ходила лисица с длинным, пушистым хвостом. Лисица была красного цвета, такого красного на белом снегу, что казалась Даше ненастоящей. Вспомнилось выражение «красный зверь», «охота на красного зверя». Это про таких вот зимних лисьих красавиц, что ли?
Дед тоже заметил лисицу, проворчал:
— Ишь лешая! Ходит, не боится, знает, что охотнички наши на войне бьются.
— И волки тоже знают, что нет сейчас охотников, — отозвалась Даша.
— Ну! — согласился дед. — Те-то уж особливо смекают. Умные, черти.
В одном колхозе молодая женщина показала Даше письма мужа с фронта. Каждое письмо начиналось обращением, глубоко тронувшим Дашу: «Моя кочующая стайка!»
— Да он у тебя поэт! — сказала Даша.
— Слесарь-инструментальщик, — засмеялась женщина, быстрая, темноглазая, со стрекозиной талией — не поверишь, что она мать троих детей, из которых старшему уже восемь.
Была эта Марийка не то украинка, не то молдаванка, Даша не разобрала. Что-то цыганское, озорное, напевное в ней так и сквозило. Марийка и впрямь оказалась певуньей. Сочным контральто вечером пела она Даше песни про синий платочек, про Катюшу, про широкую степь… А потом рассказала, как ей с ребятами повезло: целых два узла вещей успела с собой взять. А ведь другие садились в поезд в чем были, с ребенком в объятьях, буквально выхватив его из дому, из детсада или из яслей. Да, Даша видела таких еще осенью: в Сибирь добрались в одном летнем платье…
А раз повстречалась Даша с пожилой ленинградкой. На Дашин вопрос: «Как вы тут?» — женщина ответила печально и просто:
— С голодом никак не разъехаться. А вообще, как и не вы.
От этого чисто ленинградского (нигде в другом месте она его не слыхала) выражения с его грамматической неправильностью — сказать-то надо бы «как и вы» — на Дашу пахнуло таким родным, что она обняла женщину и прижала ее к себе. Та сразу догадалась:
— И ты из Питера? Выдюжим, чего там! Я-то что! Дочка бы поправилась.
Взрослая уже дочь женщины сильно болела, работала в колхозе одна мать и то не в полную меру: ухаживала за дочерью, оттого и достатка не было.
— Не пропадем авось! Что поделаешь! Как людям, так и нам. Уж прорыв был. Значит, скоро дождемся!
Они вспомнили, где каждую застигла прекрасная весть о прорыве ленинградской блокады. Даша услышала ее по радио в редакции и разревелась от радости, и все ее поздравляли. А
