желания бежать туда, где решается судьба войны. Но поскольку бежать туда, к любимому мужу, очень далеко, давайте потрудимся здесь!» Каков стиль, а? — Пешнев победоносно всех оглядел. — На этом чтение очередных «записок заполошного» заканчиваю. — И грузно опустился на стул.
«Записками заполошного» Константин Сергеевич называл корреспонденции, присланные из района Иваном Сургученко. Их всегда читали вслух под общий хохот. Смеялись и сейчас. Топориков хохотал громоподобно, шрам его багровел. Потом хохот оборвался. Степан Матвеевич вырвал из рук Пешнева сургученскую писанину, кинул ее на Дашин стол:
— Носкова, преврати в нечто удобочитаемое! А ты, Варвара, хоть из-под земли достань мне этого сочинителя! Уж я с ним по-го-во-рю! — Сверкнул глазами, прошагал в свой кабинет и, против обыкновения, плотно закрыл дверь.
— Достань! — передразнила Варвара. — Легко сказать. Да его днем с огнем не сыщешь…
Целые штабеля клюшек были сложены на товарной станции, где ждали ленинградцы отправки эшелона в родной город. Днем работали, занимались погрузкой-разгрузкой. Но и ночевать где-то надо.
В чью изобретательную голову запала мысль построить домики из хоккейных клюшек, осталось неизвестным. По всей вероятности, голова была женская. Сплошное бабье с детьми заполняло станцию. Мужчины — редкое исключение: старики и бывшие фронтовики — инвалиды, костыльные или однорукие.
Уже ряд клюшечных домиков приткнулся к стене какого-то служебного здания. Люди вползали в эти сооружения, подстелив коврики, одеяла, а то и солому, где-то спроворенную.
Пытаясь сцепить, приладить хоккейные принадлежности, Даша присматривалась с завистью: почему так ловко у других получилось? Клюшкина стенка у Даши рушилась. Наконец, кажется, обрела устойчивость.
Но тут Верочка «обнадежила»:
— Все равно она упадет. Или крыша завалится.
А ну как правда? Прямо на голову детям. Мысленно обругав себя за «безрукость», Даша побросала клюшки и устремилась к сломанному автобусу, откуда уже раздавались голоса.
И вдруг у самой подножки Санька стал вырываться, изворачиваться, разревелся в голос:
— Не полезу! Не хочу!
Чего он испугался, дурилочка? Даша шлепнула сынишку, прикрикнула:
— Это еще что такое? — А у самой сердце дрогнуло: в сгущающихся сумерках согнутая крючком, на корточки садящаяся, топающая ногами фигурка выглядела предельно жалкой. И эти горькие слезы.
Но не оставаться же на голой земле, на ветру. Июнь на дворе, а ночи холодные — Сибирь. И, то гляди, задождит.
Всунулись в конторку, битком набитую уже распростертыми, похрапывающими телами, постелились у самой двери. Детей к стеночке, а сама — к порогу. Если кому выйти вздумается, прямо так и наступят. Вытянуть бы усталые ноги, да некуда.
Но сразу, едва приткнулась возле детей, Даша забылась блаженным сном. Чувство приподнятости, ликующей радости не покидало и во сне. Все теперешние невзгоды — тяжелая погрузочная работа, лесины толстенные вдесятером подхватывали, подтаскивая к открытым платформам, презрение к себе за «безрукость», Санькины капризы — все это пустяки, мелочь. Поедут-то они домой! И самое главное, наиглавнейшее: каждый день салюты о взятии городов! По пять-семь приказов в день. Отобраны у врага Нарва, Белосток, Львов, Двинск, Шяуляй и еще, и еще… Каскад салютов! Скоро, теперь уже скоро…
В теплушках было тесно и очень весело. Дети соскакивали с верхних нар прямо на головы людям. Подхватив прыгуна, давали ему легкого шлепка, журили ласково: «А ну тебя? Чуть меня в лепешку не смял!» Кто-нибудь отзывался: «Вас, уважаемая, враз не сомнешь. Отъелись на сибирских хлебах». Шутки так и сыпались. С великой радости — домой же возвращаются! — старались друг дружке услужить. Кипятку со станции притаскивали сразу по два чайника — себе и соседке.
— Пожалуйста! Полнехонький. Если вы не костромские водохлебы, надолго хватит.
— Мы как и не вы! Ленинградцы чаевничать тоже не дураки!
— А этот ревушка, чуть глаза продрал, сразу: «Ма-ама!» Не журись, парень, не тушуйся. Не куда-нибудь — в Питер едешь!
На который-то день пути проснулись от громких рыданий и криков. Девушка билась в руках удерживающих ее женщин. Что стряслось?
— Да выпавши, видать, старушечка!
Как так «выпавши»? Откуда? Оказывается, уже на заре старенькая мать девушки уселась на табуретку перед открытой дверью теплушки воздухом подышать. Дочь сморил крепкий сон. А проснулась — ни табуретки, ни матери… К счастью, эшелон тащился медленно, а вскоре и вовсе замедлил ход. Воющую с горя девушку спустили на землю, не вывешивая лесенку, по которой обычно вылезали из вагона. Девушка рысью понеслась вдоль шпал в обратную сторону.
А под вечер другого дня, на очередной, на запасных путях, стоянке, эта девушка, сияющая, расплывшаяся в улыбке, торжественно втащила в вагон свою незадачливую мамашу, ничуть не повредившуюся. Нашла она свою старушечку километра через полтора в кювете. Та лежала на боку и спала себе, носом посвистывала.
Женщины головами крутили:
— Вот, поди, удивилась-то старая, что в канаве находится!
— А как же! — радостно соглашалась дочь. — Я ей кричу, на уши она крепко туговата, кричу ей: «Что ж это вы, мама, наделали? Вы же с поезда прямо на ходу навернулись!» А она: «Чего будишь? Али чай пить пора?» Сухо в канаве-то, вот что главное!
До станции они добрались потихоньку, старушка передвигалась то своим ходом, то на спине у дочери. Эшелон свой они догнали на пассажирском поезде, куда, по случаю такой необычности — выпала из вагона и целешенька осталась, — пустили их беспрепятственно.
Какая-то любопытствующая девчонка спросила:
— А табуретка где?
Все засмеялись!
— Тебе что, одной бабушки мало? Еще и табуретку ей подавай, какая скорая!
А потом случилось такое, что Дарью Ивановну, как вспомнит, и сейчас холодный пот прошибает.
Эшелон остановился где-то в поле. Даша ушла в соседнюю теплушку, чтобы сдать паспорт, заполнить анкету.
Вызов прислали только тем, кто имел площадь. Даше прислать вызов никакая редакция не могла: дом, где они жили, был разрушен бомбой вскоре после их отъезда. Вот она, судьба-то: не уехали бы, — может, так бы и прихлопнуло всех троих. Не могут прислать вызов, ну и ладно. Даша с великой радостью завербовалась на завод.
Реэвакуированных ленинградцев, вернее ленинградок, везли на заводы не впервые. Для восстановления заводов срочно требовалась рабочая сила. Все это понимали и работать на восстановлении соглашались. Однако, привезенные домой, в значительном количестве и очень быстро рассасывались кто куда, где кому нравилось: люди везде требовались. Наученные горьким опытом вербовщики стали отбирать у едущих паспорта, с тем чтобы вернуть их владельцам, когда те приступят к работе.
Пока Даша стояла в длинной очереди, стемнело. Вернувшись в свою теплушку, она не обнаружила Саньки. Верочка на верхних нарах смеялась с другими такими же девчонками каким-то россказням. Озираясь, Даша безуспешно окликала сына. В темных углах возились малыши, но Саньки
