детям: каждого приветит, присмотрит, как из школы придут, иного даже за уроки засадит в крохотной своей комнатушке, а то чайком напоит, конфетку не пожалев.
По мелочам ссорились, но когда у кого-нибудь случалась беда, забывались все дрязги. Дружно, сплоченно кидались на помощь.
Среди немногочисленных мужчин ехал в их эшелоне инвалид войны. Было ему, наверно, чуть больше тридцати, но выглядел он куда старше, одноногий, тяжело опирающийся на костыли, неизменно опухший от пьянства. Как он себя вел в пути, Даша не знала, едучи в другом вагоне. Может, тогда он и держался в норме. Не могла Лиза, молодая, скромная, хорошенькая, сдружиться вот с таким забулдыгой. Была она уже вдовой, в Ленинград возвращалась с семилетним сыном. Инвалид влюбился в Лизу; взял ее под свою опеку, всю дорогу о ней заботился. В самом ли деле она обещала по приезде выйти за него замуж? Лиза клялась, что ничего она не обещала. Он утверждал обратное. Как бы то ни было, теперь Лиза категорически отказалась с ним встречаться. Инвалид ее преследовал.
Ежевечерне, лохматый, покачивающийся, грязный и страшный, он возникал на пороге клубного зальца, где обитали женщины. Глаза на красном, одутловатом лице вытаращены, щербатый рот кривится в пьяной ухмылке. Заплетающимся языком он выговаривал с ехидной ласковостью:
— Привет, бабоньки-дамочки! — И сразу переходил на грозный рык: — Попробуйте только спрятать! Под чьей кроватью Лизку сыщу, тую и прихлопну, не сходя с места! Она мне обязалася! Обещалась, так сполняй, не моги поперек!
— Убирайся! — кричали женщины. — Нет ее тут, с завода не возвращалась! Куда-нибудь по делам поехала…
Перепуганная комендантша подскакивала за спиной инвалида, кудахтала беспомощно, казалось, вот-вот крыльями захлопает:
— Уходи, ирод! Милицию вызову!
— Я кровь проливал! А меня тут всякие…
Грязная брань приводила женщин в неистовство.
— Не смей ругаться, паршивец! Дети тут. Говорят тебе: нету ее!
Вытолкали бы взашей, да не подступишься: костылями, как молотами, размахивает — вмиг покалечит.
Во время этих перепалок несчастная Лиза дрожмя дрожала под чьей-нибудь кроватью, на которой, тесно друг к дружке прижавшись, сидели три-четыре женщины. Хорошо, хоть предупредить успели, в окно заприметив. При возгласе «Идет!» Лиза поспешно заползала под кровать. Витек беззвучно плакал, лежал возле Саньки, укрытый с головой одеялом. Так уж повелось: услышав предупреждающий возглас, а затем стук костылей на крыльце, Даша торопливо раздевала Лизиного сыночка, засовывала под одеяло, прятала его одежду.
Наверно, не врезалась бы так в память Дарьи Ивановны вся эта история, если б не Витек. Тоненький, в мать миловидный, робкий первоклассник боялся инвалида смертельно. Как-то вечером уже начал раздеваться, чтобы лечь спать, а матери в тот вечер и правда дома не было, — как вдруг раздался за окном зычный голос инвалида: что-то он там пьяно выкрикивал, загодя распаляясь. Мальчик весь затрясся, стал, не попадая в рукава, напяливать пальтишко прямо на нижнюю рубашку.
Даша ухватила его за полу:
— Ты куда, это собрался? Темно уж на улице.
— Пой-ду… погуляю… — бормотал он сквозь слезы. Наверно, хотел встретить мать, предупредить, чтоб не шла, но, главное, сам хотел убежать…
Тогда Даша впервые, быстро раздев, спрятала его под Санькино одеяло. Рядом со своим сыном. И попробовал бы забулдыга приблизиться к этой кровати! Кто-то из женщин выскользнул тогда на улицу — перехватить Лизу.
В общежитии ее уберегли, но все равно дело кончилось плохо: инвалид подстерег Лизу у проходной завода и — всадил ей в спину нож. Инвалида забрали, Лизу отвезли в больницу, Витька отправили в детский дом.
Больше ни Лизу, ни ее сына Даша не видела. Слышала, что, выписавшись из больницы, Лиза с сыном уехала куда-то в пригород. Навестить Витю в детском доме Даша так и не собралась, хоть и очень хотела. Уставала она отчаянно, главное, от недосыпу. Часто дежурила в цеху ночами, а днем отоспаться не успевала и ходила как очумелая.
В первый раз ночью в цеху было ей страшновато. Будто в огромную, мрачно-таинственную пещеру забросило. В вышине тускло мерцали, почти не давая света, пыльные лампочки. В углах шевелились тени. Откуда-то тянули сквознячки, и казалось, кто-то верткий перебегает с места на место. Громады станков, высившихся здесь еще с блокады, словно притаились, лишь притворившись неживыми и незрячими, а сами за тобой наблюдают.
Закутанная в ватник Даша прохаживалась между ними, присаживалась на железный табурет в конторке, пыталась читать при коптилке, сонно раздумывала о том о сем. На второе и третье дежурство страх пропал, но сонная одурь увеличилась. Стала больше разгуливать, чтобы не заснуть сидя.
Днем Даша ездила к знакомым, к друзьям и, конечно, в редакции газет, и в ту, где работал Петр, и в другие, по чьим заданиям случалось ей писать очерки. Знакомых сотрудников было не густо. Опять, как в блокаду, Даша наслушалась горьких вестей о смертях — и на фронтах, и в самом городе. А кто уехал и еще не вернулся. Знакомые — и женщины и мужчины — хватали Дашу в объятия, смех, поцелуи, шутки — победа же скоро!
Вскоре Дашу определили на работу в измерительную лабораторию завода. Понравилось ей там чрезвычайно. И сама работа интересная — на оптиметре проверять инструментарий. И народ там подобрался чудесный: женщины душевные, тоже жены (или уже вдовы) фронтовиков, тоже с детьми, у кого один, у кого двое. Со всеми Даша быстро сдружилась. Сидение перед оптиметром, внимание, тщательность, с которой надо было глядеть в глазок, ее не утомляли. Наверно, потому, что перемежалось это сидение хождением по цехам, беготней даже, хлопотливой, случалось, досадной, а то и с забавностью.
Все инструменты систематически проверялись. Но чтобы проверить, надо было их взять у рабочих. Взрослые рабочие — комиссованные после ранения, белобилетники, старики, женщины — безропотно отдавали свои штангенциркули, лерки, метчики, нередко сами приносили их в лабораторию, замечая неточность замеров.
А мальчишки, вчерашние ремесленники и просто ученики… Штангены приходилось отбирать у них чуть что не насильно.
— Послушай, как ты такой грязной развихляйкой деталь замеряешь? — возмущалась Даша. — Отдай сейчас же!
— А чего? — бодро отвечал какой-нибудь веснушчатый Петька. — Так и замеряю. Не трожь! Сам потом занесу.
— Занесешь ты, как же! — Даша наловчилась без долгих слов выхватывать из рук паренька инструмент.
— Ты что-о? — вопил тот. — Где я другой возьму?
— В кладовой попросишь. У Лидии Михайловны.
— Да не даст она мне! Я у нее на той неделе брал…
— И уже довел… до кондиции. Поздравляю!
Иной раз, и не так уж редко, приходилось отыскивать такого токаря или фрезеровщика: на месте его не оказывалось. Мастер Никанор Силыч только головой
