увидела в искоса брошенном на нее взгляде собеседницы слезный блеск.
Марья Арсеньевна моргнула, голос прозвучал виновато:
— Понимаешь, Даша, тебе тут письмо. Из той газеты, где ты в эвакуации работала. Адресовано-то оно на завком, потому мы и вскрыли… А потом смотрим, письмо тебе. Ну, и нам тоже несколько слов… Ты уж извини, что это самое… что вскрыли. — Она подала Даше взрезанный конверт.
Едва глянув, Даша узнала почерк Вари Косых. Воскликнула обрадованно:
— Вот молодец Варюха, что написала! А я-то, бессовестная, все никак не соберусь.
А что это за длинненькая серая бумажка выпала из конверта вместе с исписанным листком? Что такое?
Даша читала бледно отпечатанный текст и не понимала его смысла:
«Сообщаем, что Ваш муж, лейтенант Носков Петр Васильевич, пропал без вести…»
— Как это так? — прошептала Даша. У нее зашумело в голове, она продолжала тупо разглядывать бумажку, серую, злую. Вдруг ее поразила обозначенная дата: давно «пропал», очень давно. Даша схватила письмо Вари.
«Дашутка, милая! — писала Варя. — Думала ли я, что тебе («тебе» подчеркнуто) придется мне пересылать такое. Номер полевой почты не тот, по которому ты много раз писала мужу и запросы о нем, а совсем другой. Видно, шло переформирование частей и твои запросы передавались. Пока переходили они туда-сюда, пока проверялись… Поэтому, очевидно, и не было так долго ответа. Даша, но ведь «пропал без вести» не значит «погиб». Помнишь, ты мне рассказывала про одну молодую женщину, кажется, ее звали Пана, там, в поселке, где ты жила…»
— Да, — громко сказала Даша. — Да.
— Что — да, Дашенька? — спросила Марья Арсеньевна, вытирая платком щеки. Плакала она уже открыто, все лицо слезами залито.
— А то да, что у Паны Сизых и после похоронки муж вернулся. «Пропал» вовсе не значит «погиб».
— Конечно, конечно, — всхлипнула Марья Арсеньевна. И, откашлявшись: — Обеденный перерыв кончился, но ты можешь не возвращаться на работу. Я напишу тебе увольнительную. И в лабораторию позвоню.
— Нет, зачем же? — сказала Даша. — Я вернусь.
— Двое у тебя ребятишек, да? Вырастишь, поможем…
— До свиданья, — сказала Даша.
В полной тихости — никто ее почему-то не трогал, не заговаривал с ней, молча старались услужить: одна стол Дашин вытерла, другая инструменты для проверки положила в удобном порядке на чистый лист — Даша сухими глазами смотрела в глазок оптиметра. Миллиметры, миллиметры. Этот микрометр здорово перекосило — хорошо, что вчера отобрала у Ванятки Сомова…
Дома она обняла детей. Были они в комнате втроем. Зуйкова еще не пришла, — наверно, после работы зашла в магазин. Зина куда-то убежала.
— Слушайте, ребята! — бодро сказала Даша. — Пришло письмо, что наш папа… пропал без вести. Но это вовсе не значит, что он погиб, нет, нет!
— И когда же он теперь вернется? — спросил Санька.
— Не знаю когда. Но вернется. Такое — пропал без вести — на войне бывает часто. Он мог быть ранен, и необязательно очень тяжело, и его подобрали санитары другой части, и уже вместе с другими солдатами он воюет, может быть, даже наверное, на совсем другом фронте. А нашего адреса он сейчас не знает…
Санька внимательно слушал, прижавшись к ней, и кивал головой. А Верочка молчала. Даша взглянула на дочь. Широко открытые серые, прозрачные глаза — глаза Петра — смотрели на нее пристально и слегка отчужденно. По выражению этих глаз Даша вдруг с ужасом поняла, что девочка давно уже не верит в возвращение отца и совсем не верит ее теперешним словам.
— Нет! Нет! — сказала Даша громко, ответила взгляду дочери. И горько заплакала.
— Я тебе сейчас чаю согрею, — сказала Верочка. — Санька, оставь маму, у нее голова заболела. — Она сняла брата с материных колен. — Пойди поиграй во дворе, дождик перестал.
Даша сунулась на кровать лицом к стене и утонула в слезах, ничего не видя и не слыша. Так она и заснула одетая. Рано утром проснулась, заботливо укутанная шалью. Шаль была Прасковьи Зуйковой.
Эту ночь Дашины дети спали вместе. Кроватей у них было две на троих. И у Зуйковых две. Больше четырех кроватей в комнату никак не влезало. Обычно Даша спала с Санькой. Длинноногая Верочка уж очень во сне толкалась, а с малышом — одно удовольствие: прижмется к ее боку и знай сопит курносым носишкой.
Буквально на другой день многокомнатную, густо населенную квартиру огласил душераздирающий плач. Одна из жиличек получила похоронную на мужа, и тем горше это было, что письмо от него пришло всего с неделю назад, бодрое, радостное, мол, скоро, теперь уж скоро, и намеки, что говорят кругом «не по-нашему», значит, гонят фашиста не на нашей территории, не на своей земле, а значительно дальше. И вот…
Сын у этой солдатки был Санькиного возраста, отчаянный забияка и драчун, вечно всех лупивший и в садике и во дворе, за что ему крепко доставалось от матери и от других женщин, чьи отпрыски ходили поколоченные.
Рыдающую женщину утешали — а как тут утешить? — обнимали, гладили, кто-то ей даже стопку водки подсунул. Наконец она утихла. И вдруг в наступившей тишине из коридора отчетливо донесся звонкий голос Вадика, сына погибшего солдата:
— Мой папа прислал письмо, что его убили на фронте. Вот!
И голос Саньки ответил гордо!
— А наш папа, наш папа еще вчера прислал письмо, что он пропал без вести!
Все замерли. Потом одна из женщин ужаснулась:
— Господи! Да никак они хвастаются?!
Зина с Верочкой кинулись было в коридор унять, отшлепать малых.
Зуйкова остановила девочек на пороге кухни, где все столпились вокруг получившей похоронку:
— Не трогайте их. Дурачки же! Чего они понимают?
Весна сорок пятого года! Разве можно хоть когда-нибудь, хоть на смертном одре, ее забыть?
Восьмого мая всеми овладело волнение.
— Живу как на иголках, — призналась Даше одна токариха, в летах уже тетенька, и взглянула из-под платка с беспомощным, как бы извиняющимся весельем. — Так меня, понимаешь, и колет, так вот и колет со всех сторон. — Вздохнула и крепче вцепилась в рукоятку станка.
Работали кто с остервенением, сжав зубы, кто с трудом, — из рук все валилось. И все твердили: «Скорей бы дожить до трех часов дня!» Почему именно до трех? Откуда-то взялся, вихрем пронесся, всех зацепив, слух: в три часа дня будет правительственное сообщение. О чем сообщение, все понимали, только вслух не говорили из какого-то суеверного чувства — не спугнуть бы великую весть! И половины рабочего дня не миновало, а у многих рабочих небывало утомленный вид: измучились от волнения, от нетерпеливого ожидания…
В окно лаборатории, расположенной на третьем
