этаже, Даша видела женскую школу на другой стороне улицы. У распахнутых окон сгрудились девчонки, перевешивались через подоконник, кричали:
— Дяденька, война кончилась? Или нет?
Прохожий, поглядев на девчонок, молчком шествовал дальше.
В лаборатории окна тоже были настежь. Казалось, что так ближе все они к городу, к людям на улице, которые, может быть, знают уже то, что им еще неведомо, к событиям поближе… Вдруг откуда-то донеслись крики, пение. Все бросились к окнам и увидели: вся улица остановилась, все прохожие. Как один человек. Замерли в окнах школьницы. Стайка возбужденных мальчишек и та застыла с палками, прутьями в руках. Кстати, откуда столько мальчишек? Отпустили раньше? Или с уроков сбежали?
Позднее причина слухов стала понятна: кто-то слышал по приемнику, что уже ведутся переговоры о капитуляции фашистской Германии. Весть распространилась мгновенно.
И вот свершилось! В ночь с восьмого на девятое мая, в двадцать четыре часа пятнадцать минут, было передано по радио сообщение о том, что восьмого мая, в двадцать три часа, германские войска безоговорочно капитулировали. Радио и вообще-то не выключали круглые сутки, а уж в эти-то дни и подавно.
Даша сама не заметила, как очутилась на улице. Нельзя, невозможно было сидеть дома. Из всех домов выбегали люди. Обнимались и целовались совсем незнакомые. Кто пел, кто плакал. У ворот завода собралась целая толпа. Никто людей не созывал, сами прибежали — вместе ликовать. Пришла наконец-то долгожданная, выстраданная!
…Первый, самый первый день Победы! Со своими ребятами Даша стояла на Кировском мосту. Разноцветье салюта рассыпалось над Невой. Вспыхивали на волнах огни, алые, желтые, зеленые, переливались, мерцали, гасли и опять сверкали, выныривали, живые, бегучие, яркие. Куда и смотреть — на небо или на воду? — глаза разбегаются. «Красотища-то!» — шептали люди. Но больше молчали, замирая от восторга.
На мост падали горящие гильзочки. Одна такая штучка свалилась у Санькиных ног. Он ойкнул и вдруг побежал, прикрыв голову руками. Верочка с хохотом погналась за ним — не потерялся бы в толпе. И всё вместе — зрелище салюта, лица людей вокруг, даже этот смешной — не снаряды же падают! — испуг мальчонки — было счастьем, огромным, неслыханным!
А в начале июля ленинградцы встречали проходивший через город гвардейский корпус — непосредственных защитников Ленинграда.
По Кировскому проспекту двигался строй бойцов, медленно ползли танки. На тротуарах. — плотные ряды ленинградцев. В основном — ленинградок. Многие в нарядных платьях, сшитых спешно, за день-два. На заводах выдали много ордеров на ткань. В парикмахерские было не попасть, и девушки завивали друг друга, как умели, гладили, стирали, чинили. Организованно ездили за город за цветами — специально отпускали с завода. На другой день на проспектах граблями сгребали цветочное сено.
Букеты совали в руки бойцов, бросали цветы им под ноги, махали платками, косынками, кидались на шею идущим с краю, быстро целовали в щеку, в шею, в плечо — куда придется. Танкисты наклонялись, подхватывали ребятишек, сажали их на броню. И Санька, подхваченный сильными руками, не помня себя от счастья, гордо проехался на огромном танке. Назад к Даше он прискакал сияющий, что-то ей кричал, глаза сверкали на его чумазой почему-то, хоть отмывала утром, физиономии. Ликование, смех, радостные крики, слезы — все тут смешалось.
Приглядываясь к толпившимся на тротуарах, бойцы на ходу совали в руки девушек и женщин заготовленные заранее письма с номером своей полевой почты. В каждом письме: «Хочу переписываться…» А потом уже о себе.
С удивлением Даша обнаружила у себя в руках штук десять бумажных треугольничков. Ей-то почему сунули? Ведь уж тридцать пять, худющая, красотой никак не блещет — чем могла приглянуться? Провела рукой по лицу, а рука мокрая. Она плакала, сама этого не замечая. Оттого и совали. Раз плачет, — значит, вдова. А раз вдова — уже натерпелась и чужую боль поймет. Наверно, письма были от немолодых бойцов, уже потерявших семью. Даша раздала письма девушкам и женщинам в цехах.
На улицах появилось много пожилых военных. Шла демобилизация старших возрастов. На Доме культуры большой плакат, белые буквы на красной материи:
«ПЛАМЕННЫЙ ПРИВЕТ ДЕМОБИЛИЗОВАННЫМ БОЙЦАМ!»
Ниже висел плакат меньших размеров и просто черным по белому:
«Приемный пункт демобилизованных из Красной Армии».
Женщины смотрели на военных с радостной благодарностью: защитили нас и сами остались живы, родненькие! Но и надежда, ожидание сквозили во взглядах: эти-то уж наведут порядок, улучшат жизнь, облегчат!
Когда в булочной пожилой военный молча и решительно отбросил паренька, с привычной наглостью, без тени смущения влезшего без очереди, одобрительный шумок прошел в терпеливой веренице женщин.
Демобилизованных солдат можно было отличить мгновенно, и на одежду не глядя, по выражению лиц. Совсем иное, чем у гражданских, было у них выражение: внимательное, слегка настороженное, пристально-задумчивое, скрыто-растроганное.
Для многих возвращение оказалось тяжким, даже трагическим. Одна работница рассказала Даше, что в их дом вернулся солдат-инвалид — без кисти левой руки. А семьи, жены и двоих детей, нет: все в блокаду умерли.
— Он так плакал, так плакал! — горестно говорила женщина. — Бабы так не плачут. Смотреть страшно!
…Произошло событие, взволновавшее всю многокомнатную квартиру, до отказа набитую женщинами с детьми. Событие было и впрямь грандиозное: приехал муж Прасковьи Петровны, Алексей Терентьевич Зуйков.
— К Зуйковой муж пришел!
Эта весть распространилась с быстротой пламени в сухой соломе, только что искры не сыпались. Да нет, пожалуй, искры носились в воздухе: искры сопереживания, радости за товарку, сестру по общей беде, искры вспыхнувшей ярче надежды — вот и мой придет, — искры острой зависти…
Зина твердила:
— Чудо! Чудо! Папа пришел!
В комнате сразу запахло табаком, сапогами — мужчиной. Прасковья Зуйкова нет-нет и прижималась украдкой лицом к висящей на гвоздике шинели. Глаза у нее были радостными до страдания. Заглянув в эти глаза на лице, неузнаваемо помолодевшем, женщины невольно умолкали, осекшись на полуслове, останавливались хоть на миг, даже с кастрюлей кипящего супа в руках.
Даша старалась поменьше торчать в комнате и уводила детей: пусть Зуйковы своей семьей побудут. А дети, не только Санька, но и Верочка, таращились завороженно на отца Зины.
Демобилизованный старшина Зуйков, большой, осанистый, лет под пятьдесят дядька с седым ежиком на голове и голубыми глазами на обветренном лице, улыбался блаженно-ласково и слегка растерянно. Все не мог опомниться, что он — дома.
Появился он днем, квартира оказалась запертой, — все на работе, ребята в школе и в детсаду. Он уселся на лестничной ступеньке, расстегнув шинель и поставив возле себя чемодан и вещевой мешок. Задумался, вроде и задремал малость.
