шинели и в беретике, с ружьем, которое, похоже, ни разу с плеча не сняла. Сидела на табурете в воротах и лузгала семечки (из эвакуации, поди, привезли).
Однажды внимание жильцов привлек немец, сидевший на приступке подъезда. Закрыв лицо руками, взрослый, немолодой мужчина горько плакал. В нескольких шагах от немца на него пялилась стайка мальчишек. Они шептались с кривыми ухмылками на лицах. Как раз кончилась дневная смена, многие возвращались с работы. Немца обступили.
— Что случилось? Объясните!
— Не позвать ли охранницу? Истерика у него, что ли?
— Да ей оставлять пост не полагается. Ну, говори, что с тобой?
Немец не отвечал, судорожно вздыхал, потом и вовсе разрыдался.
Взялись за мальчишек: было ясно — что-то они знают. Помявшись, потолкав друг друга локтями, мальчишки выложили, что произошло. Один из них подобрался к пиджаку фрица, повешенному, им на перила лестницы, вытянул из внутреннего кармана фотографию женщины и троих детей и прямо на глазах ужаснувшегося, размахивающего руками и что-то с мольбой кричавшего немца эту фотографию разорвал. Немец подобрал клочки, зажал их в кулаке, плюхнулся на приступку и вот ревет белугой.
— То наверняка его семья, — высказал кто-то догадку.
— Ну да! Может, все, что у него от дома осталось.
Немца подняли под руки и отвели к охраннице; кстати, за пленными уже и грузовик приехал. Люди разошлись хмурые.
А вечером из открытой форточки квартиры этажом ниже той, где жили Носковы, доносился мальчишеский рев. И раздавался громкий мужской голос. Отец порол сына и приговаривал:
— Лежачего не бьют, ясно? Ты — победитель, а он — побежденный! Понимать надо! А победитель, наш, советский, должен быть ве-ли-ко-ду-шен! Запомни, дурак: мы не такие люди, чтобы мстить побежденному!
Даше вспомнились слова Зуйкова: «Мы — люди воспитания, а не люди наказания»…
И полетели годы. Расползся их квартирный муравейник: кто свое довоенное жилье отсудил, кто обменялся. Прежде всех выехали Зуйковы: Алексей Терентьевич получил хорошую комнату, а потом и квартиру от своего завода. И Даша много лет уже жила в другом месте. Давным-давно работала не на заводе, а в редакции газеты. В отделе писем. Вроде Вари Косых она стала. Когда приходили в редакцию письма, касающиеся детей, всяких бед и неурядиц в семье, происшествий в детдомах, в интернатах, в школе, эти письма для нее откладывали. Большею частью Дарья Ивановна сама ездила на место событий.
Не падали бомбы, не летели с тошнотворным воем и не рвались с раздирающим уши грохотом снаряды. Не валились на головы и взрослым и детям крыши домов и стены зданий. Не рылись в развалинах люди с окаменевшими от горя лицами. Постепенно разгрузили переполненные детприемники, куда поступали осиротевшие дети, подобранные на дорогах войны, привезенные с временно оккупированных территорий. Но детских бед все равно было предостаточно. А ведь в первые послевоенные годы и детей-то было сравнительно мало. В Ленинграде почти не было первоклассников, потом пустовали вторые классы. Множество женщин совсем не узнали радостей материнства. «Так берегите же, черт возьми, тех, кому удалось родиться!» — с горечью думала Даша.
Крепко запомнился ей лет девяти мальчик в ресторане, куда зашла она с товарищем. Он сидел за соседним столиком вместе с мужчиной. Дарья Ивановна присмотрелась к мальчику. Вроде где-то она его уже видела? Остроносенький, бледный, вихрастый, тонкая шея как-то бесприютно высовывается из широковатого воротника рубашки, курточка тщательно заштопана на локтях. Мужчина — нет, он ей не знаком — вылощенный, в добротном костюме, галстук ярким пятном выделяется на белоснежной рубашке.
Мальчик робко озирался, видно было, что обстановка ресторана совсем ему не привычна, и нравится ему здесь, и в то же время сильно не по себе. Что-то мальчонку тревожило. Он неуверенно тыкал вилкой в котлету, обеспокоенно косился на вазочку с пломбиром. И вдруг, покраснев, сказал шепотом, по-детски звонким, и Дарья Ивановна услышала:
— Папа, может, мороженое не надо? У тебя… хватит денег за все заплатить?
Ответ мужчины прозвучал снисходительно и раздраженно:
— Не беспокойся! И ты уже не в первый раз с этим нелепым «хватит ли?». Это бестактно. Как тебя мать воспитывает, черт возьми!
Мальчик покраснел густо, во всю щеку, и опустил голову.
Мать? И Дарья Ивановна вспомнила…
— Слушай, Виталий, — сказала она своему спутнику, — я сейчас подойду вон к тому пижону — видишь, сбоку от нас? — и дам ему по физиономии. — И уже привстала со стула.
Виталий в ужасе схватил ее за плечо, заставил сесть:
— Ты спятила, Дарья? Скандал устраивать! В ресторане!
— Да я знаю этого мальчика, была в их квартире по делу. Мать у него больная, до того беззащитная, нуждается страшно… Вот, значит, какой у него отец! Одет как на выставку. А от алиментов бегал.
— Развелись, что ли? — придерживая Дарью Ивановну за локоть, спросил газетчик.
— Бросил он их. Порицать сына за то, что тот боится, хватит ли денег заплатить! Мальчишке все здесь невиданной роскошью кажется… Мать, видите ли, не так его воспитывает! — Дарья Ивановна вся кипела от возмущения.
— Но как могло тебе прийти в голову нарываться на скандал? Тебя бы за пьяную приняли. И пожалуйста, не гляди так на них. Так глядеть… тоже неприлично. Кстати, я тебе о поэзии толковал, о новых стихах. А ты, оказывается, и не слушала. Все только о своем. Мало тебе возни со своими ребятами, так еще и о чужих без конца.
— Такая я, значит, порченая, — отозвалась она сердито, — меня уже не переделать. И нет детей чужих — все дети наши!..
И, выйдя на пенсию, продолжала Дарья Ивановна, уже как общественница, работать в разных комиссиях и комитетах, занятых детьми, в отделах опеки гороно. Насмотрелась…
Сорок лет! А вяжет-то она что? Крошечные башмачки для правнука, сынишки Верочкиного отпрыска, когда-то, а кажется, что совсем недавно, белоголового «одуванчика», ее, Дашиного, любимца. Подумать только! Санька-сорванец — крупный инженер, жена у него красавица, а дочка уже не бабушкин «хвостик» — так, бывало, и бегала сзади, — а вполне самостоятельная девица.
Сорок лет. Лавина событий. Глобальных. Всему миру известных. Изменивших судьбу целых стран и регионов…
Но и сейчас, через сорок лет, та же главная проблема волнует, тревожит разум и душу, проблема, ставшая общей для всего человечества, — необходимость мира на земле!
Рассказы
Нельзя иначе
— Давай его усыновим!
— Ты с ума сошел! Ведь у него есть мать.
— Никудышная. Пьянчуга. Что с нее толку?
— Какая ни есть, она — мать…
