смеялись. Прасковья Петровна улыбалась:
— Ты сегодня, Дашенька, веселая. Вот как на тебя короткий-то день подействовал.
— Так мне и кажется, что я с работы сбежала, — с комическим вздохом сказала Даша. — Такую рань домой возвращаться как-то даже дико.
— Будет дико, — поддержала Зуйкова. — Всю войну по одиннадцать-двенадцать часов работали, а на восьмичасовой перешли всего второй день.
— Привыкнете, — насильственно улыбаясь, отозвался Зуйков. — К хорошему быстро привыкают. — И боязливо-просительно покосился на Дашу.
«Да не смотри ты на меня так! — с досадой думала Даша. — Ведь в конце концов заметит Паша, спросит, что случилось…»
А случилось совсем неожиданное. И заподозрить Даша не могла, что Алексей Терентьевич, такой солидный, положительный, так любящий свою «семью», тоже не без греха, как, увы, многие… Но факт оставался фактом.
Возвращаясь с завода, Даша в подворотне столкнулась с девушкой в военной форме.
— Вы не знаете, — спросила девушка, — где квартира тридцать пятая?
— Идемте покажу, — сказала Даша. — Я сама из этой квартиры. А вы к кому?
— К Зуйкову.
— А-а, к Алексею Терентьевичу. Не знаю, дома ли он. А жена скоро придет, на заводе задержалась, я ее только что…
— Как же-на? — Девушку словно в землю врыли: остановилась столбом. На круглом, простоватом, пышущем здоровьем девичьем лице растерянность и недоумение. — У него же дочь! — пролепетала она.
— И дочь, и жена, — сказала Даша.
В эту минуту из-под арки, которую они прошли, показался Зуйков. Он посмотрел на девушку и сказал негромко и просто:
— Пойдем, Фрося.
При виде Зуйкова по Фросиному смятенному лицу пробежала волна смешанных чувств: сильной радости, негодования, огромного разочарования… С жалостью Даша подумала: «Не заплакала бы, бедная. Ах ты старый хрыч, она же совсем девчонка!»
Покорно Фрося пошла со двора вслед за Зуйковым. Часа через два он вернулся. Конечно, один. И вот эти взгляды тревожные. Дня три он промучился, потом стал поглядывать на Дашу успокоенно и с благодарностью: не выдала!
В квартирном их муравейнике проживала одна личность, малая размерами и летами, однако весьма примечательная, — дочка работницы Клавы, семилетняя Валька. Быстрая, верткая, сопливая, хоть уже и первоклассница, была она нестерпимо криклива. Валька буквально озвучивала всю квартиру. Умопомрачительной пронзительности звуки, исходившие от девчонки, носили характер разнообразный. Вскрики торжествующие — это Валька кого-то, в основном мальчишек, в чем-то победила или удачно провела. Взвизги, всхлипы, подвывание — мать драла дочь за уши и за косицы за какую-нибудь провинность, а провинности Вальки были неисчислимы. Захлебистый смех, крикливое пение… Все чертыхались: «Да притихни ты хоть ненадолго!»
Вдобавок Валька была отчаянная врунья. А у Даши был прямо-таки неистребимый недостаток, за который она часто себя проклинала, — легковерие. Уж сколько раз ее обманывали, надували, но опыт, увы, не помогал ей исправиться. И неудивительно, что в расставленные Валькой сети Даша попалась Как самая неразумная курица.
Ей надо было уйти по делу, но сначала — водворить домой Саньку. Где-то он гулял. Даша обошла двор, выглянула за ворота — Саньки нигде не было. И тут подскочила Валька:
— Вы ищете Санечку? Знаете, тетя Даша, он пошел с какой-то тетенькой вон туда, на проспект. Она с ним поговорила о чем-то и повела. А что, если… — Глаза у Вальки, невинные, ясные, испуганно округлились, — что, если… плохая это тетенька? И замышляла…
— Замыслила, ты хочешь сказать? Задумала…
— Вот-вот! Как-никак ботиночки на Санечке и курточка… детей ведь, говорят, раздевают злые люди!
Одежонка на Саньке была такая, что только вовсе безмозглый кто-нибудь мог на нее позариться, ботинки чиненые-перечиненые. Но не в этом дело. Кто, с какой целью мог увести Саньку? Заманить любопытного сорванца, привлечь чем-нибудь проще простого.
Опрометью Даша кинулась на проспект. Оглядываясь по сторонам, пробежала квартал в одну сторону, потом в другую. Прохожих было немного, детей совсем не видать. Да что же это такое? Запыхавшись, она пошла обратно: может быть, Верочка и Зина уже вернулись со школьного собрания, помогут искать.
Пересекая соседний проходной двор, Даша вдруг увидела Саньку. Он весело подпрыгивал среди таких же шкетиков: во что-то они играли.
Даша схватила сына за плечо:
— Где ты был? Куда уходил с какой-то тетенькой?
— Никуда я не уходил, — удивленно ответил Санька. — Все время здесь играл. А какая тетенька?
Мальчишки подтвердили хором:
— Он как вышел из дому, все тут, с нами!
— Ну ладно, ладно. Марш домой! — Усталая от беготни и волнения Даша за руку увела с собой сына.
У их ворот горделиво прогуливалась Валька.
— А ну, пойди сюда! — издали крикнула Даша.
Девочка поняла: обман раскрыт, — и удрала со всех ног.
И вот эта самая Валька-врунья вбежала в кухню с криком:
— Уже! Наступление! Война началась!
Никто ей не поверил, покосились равнодушно: эта чего только не придумает! Раздался пронзительный вопль: на всякий случай Клава дернула дочь за косицу. Но и сквозь плач Валька твердила визгливо:
— Да! Да! Война! С япошками!
В густом пару от многих кастрюль, смешанном с примусно-керосиновым чадом, засновали смутные фигуры. В дверях кухни образовалась толчея, чуть не свалка: женщины ринулись в комнаты, к репродукторам. Как раз в кухне репродуктора не было.
На этот раз несносная девица не обманула: война с Японией и правда началась. К счастью, она длилась недолго.
Однажды под окном кухни восторженно заверещали ребята:
— Приехал! Приехал!
Женщины высовывались в окно:
— С войны кто пришел? Чего они там?
Ворвался в кухню Санька с тем же ликующим криком:
— Приехал!
— Да кто приехал-то? Скажи толком!
— Петух, конечно! — торжественно сообщил Дашин отпрыск. — Из эвакуации. Мы его видели! На балконе гуляет.
— Пету-ух? — с досадой протянула пожилая, вечно всем недовольная работница столярного цеха, жившая в дальней комнате с сыном, хромым от рождения (а старший, здоровяк исправный, и муж, оба полегли на полях войны). — Эка невидаль! Да вы что, петуха не видали?
Санька шмыгнул носом:
— Я-то видел. У нас в деревне.
Это «у нас» тронуло Дашу, она потрепала сына по затылку, сказала ворчунье:
— Тетя Поля, а ведь некоторые из ленинградских ребят и правда не видели живого петуха. Те, что в эвакуации не были. Годовалыми, может, и видели, так разве помнят? А потом только на картинках.
Столяриха смотрела на Дашу остолбенело, помолчав, протянула:
— И пра-вда! Крыс и тех поели, а уж петухи-то… разве что во сне.
— Кошек, говорят, по двести рублей продают, — сказала другая женщина. — Тоже, само собой, привезенных.
— О-ой, тошнехонько! — не могла успокоиться столяриха. — До чего ж это Гитлер-изувер довел людей: кошка в Питере — диковинка! Чтоб он околел, подлюга!
— Уже и околел, — сказала Клава, мать Вальки, помешивая в кастрюле.
— А точно ли? —
