знаешь, робко, в глаза не глядит… спросил: «Дядя Гера, а я смогу теперь к вам приезжать?» Ты ничего ему такого не говорила?
— За кого ты меня принимаешь?! — возмутилась Марина. — Я заметила, что Сашка что-то… — Она кое-как вытерла руки и помчалась в столовую.
Саша сидел на диване. Катя стояла на диване коленями и пыталась засунуть Саше в ухо хвост маленького резинового крокодила.
Марина рывком посадила девочку к себе на колени, отвела ручонку с крокодильим хвостом от Сашиного уха:
— Сашка, ты что выдумываешь? Дядя Гера мне сказал, что ты сомневаешься, можно ли теперь к нам приезжать? Почему такая глупая мысль?
Саша сильно смутился, у него покраснела даже шея. Потом он, наоборот, вдруг побледнел. Проговорил негромко, но с неожиданной решительностью:
— Но ведь теперь у вас эта… — подбородком он показал на Катю, которая теперь прилаживала своего крокодила к Марининой голове. — Двоих ведь и прокормить… гораздо труднее. Но я могу не есть. Разве в воскресенье немножко, а в субботу я ведь уже там ел…
— Дурачок! — Марина обняла Сашу за плечи, пригнула его голову к своей груди, потрепала по затылку: — Вот дурачок! Да хватит у нас!
И замерла пораженная: он заплакал так обильно, что ее коже в вырезе халата стало мокро.
— Саса дулачок! — запела Катя.
— Не смей брата ругать! — строго сказала Марина. — Он же твой братик.
Кажется, Герасим за ними подглядывал. Он вошел с нарочито обиженным видом:
— Нежничают тут! А папа умирает с голоду — это вам что? Баран начихал или как?
Саша поднял голову и фыркнул:
— Баран начихал! — Щеки у него были мокрые и в грязных подтеках: руки вымыл плохо.
Ничего не понимая, тоненько засмеялась и Катя.
А ночью она выла. Уже не в первый раз. Сидела в кроватке и тянула противно, тягуче, гнусаво, в нос, и вместе с тем пронзительно:
— У-у-у!
Не понять было, чего ей надо. На все вопросы: «Хочешь попить? Хочешь на горшочек? У тебя что-нибудь болит?» — девочка не отвечала. Не действовали никакие уговоры.
— Обструкция! — бормотал Герасим.
— Все-таки у нее что-нибудь болит, — в отчаянии сказала Марина. — Объяснить не умеет… Да сделай ты что-нибудь, черт возьми! Ты же врач!
— Но не педиатр… — Герасим пощупал Кате животик, заглянул в горло. Девочка сопротивлялась, извивалась. Растрепанная, измученная Марина в кое-как наброшенном халате держала лампу:
— Не сделай ей больно! Ты уж очень крепко хватаешь…
— Горло чистое, живот мог бы быть помягче, но ничего страшного, температура нормальная. Оснований для вызова неотложки не вижу.
— А я, пожалуй, вызову! Раз опытный, казалось бы, хирург ничего не понимает…
Из столовой, где он спал на диване, пришлепал босиком, в пижаме, сонный Саша. Посмотрел на них, поежился, — видно, после теплой постели пробрала дрожь — и посоветовал:
— Поставьте ей клизьму!
— «Клизьму»! — передразнил Герасим. — Почему тапки не надел? Опять простудишься. Зачем ей клизма?
Но Марина оживилась:
— А что, правда? Ведь у нее сегодня стула не было.
— Но ведь она и позавчера устроила такую же… обструкцию, причина в чем-то другом…
— Поставим, поставим. Попробуем! — решительно сказала Марина.
Катя открыла зажмуренные глаза и ненадолго притихла: заинтересовалась суетой. Марина бегала из спальни в кухню, грела воду, Саша, пытаясь помочь, ронял то мыльницу, то клеенку. Герасим бестолково топтался вокруг кроватки.
Во время процедуры Катька орала оглушительно. Марина кричала на Герасима: «Осторожнее! Медведь!» А когда все кончилось, девочка, сидя на горшке, вдруг протянула к Марине руки, сказала кротко: «Катя хочет бай!» — и, уложенная, крепко заснула.
Герасим вытер со лба пот:
— Сашка, быть тебе медиком! Моя квалификация была поставлена под сомнение… Гм! А ну, марш все в постели! Впрочем, завтра воскресенье, есть надежда выспаться…
«Обструкции», как называл их Герасим, Катя устраивала все реже и реже, потом они совсем прекратились. Марину перестали тревожить сомнения, что удочерили они невротичку: Катя была здоровенькая и смышленая, только очень упрямая. Как что заладит — не собьешь с глупой точки. К Марине она привязалась сразу и безоглядно. И какое же это было счастье: мягкие, теплые ручки вокруг твоей шеи, доверчивые, наивные, как у котенка, глаза заглядывают в самую душу, тоненький голосок: «Мамуля моя!» Да, ей хотелось ребенка. Но она даже не подозревала, что дочка — это такая радость.
А Герасима Катя не слишком жаловала: то ли побаивалась, то ли что… Неизменно он был с ней ласков, пробовал шутить, девочка отталкивала его, надутая и сердитая. Странно: все дети так тянулись к Герасиму, а тут, можно сказать, своя — и не желает признавать. Называла она его «дядя Гела», иногда «дядя папа», а рассердившись — просто «Гелка». Не найдя сочувствия у приемной дочки, Герасим тем крепче привязался к Саше. Когда они были вместе, то и дело раздавались взрывы смеха: заливисто-звонкого — и густого, раскатистого. Занимаясь хозяйственными делами, Марина из кухни, из ванной прислушивалась к их болтовне.
— Сегодня в нотной тетради писали древесный ключ. И ноту си, — рассказывал Саша.
— Ключ не древесный, — говорил Герасим, и по голосу слышно: усмехается.
— Ах да, тряпичный!
Герасим гогочет:
— Сам ты тряпичный! Скрипичный ключ, понял? Скрипичный!
— А что Катя делает? — кричала она ревниво. — Почему ее не слышно?
Саша прибегал в кухню:
— Тетя Марина, не беспокойтесь! Катя играет с будильником.
Отставив сковородку, чтобы не подгорели котлеты, она врывалась в комнату.
— Герка, ну что ты позволяешь? Ведь испортит! Как мы по утрам будем вставать?
Она отнимала будильник. Катя ревела: «Мама бяка!» Случалось, девочка получала от Марины шлепка, от Герасима — никогда. Выходило, что мама строгая, сердитая, а «папа Гела» — добряк. И в конце концов Катя это оценила, заявила как-то: «Любу Гелу тоже, он доблый, позволяет Кате и Сасе все блать».
— Заработал дешевый авторитет, — насмешливо сказала Марина. — Совсем девчонку разбаловал.
— Так она же маленькая, — оправдывался Герасим. — А помогать я стараюсь…
И правда старался помочь: ходил в магазин, пылесосил ковер. Иногда мыл посуду, по воскресеньям гулял с детьми. И все-таки она отчаянно уставала. Главное — не высыпалась. И очень многое не успевала сделать. Где идеальная прибранность и порядок в квартире? Везде игрушки, какие-то железки и палки — это уж Сашка натащил, а Герасим не позволяет выбрасывать. Необходимых вещей часто не найти. Где тихие, уютные вечера, когда она сидит в кресле с книгой, а Герасим рядом смотрит, приглушив звук, чтобы ей не мешал, спортивную программу по телевизору? Теперь и фильмы-то поглядеть некогда. К докторской диссертации, начатой еще в прошлом году, она просто-напросто не притрагивается. Пытались найти
