склоненная голова, и не подумаешь, что человек сидит. Седые жидкие волосы, сквозь которые просвечивала серая кожа, слегка шевелились.
Еще недавно — задремлет бабушка, Тишка сразу заглянет ей в лицо: «Не спи! Не спи!» Пальцем ковыряет, разлепляет бабушкины веки. Но теперь другое дело: способность бабы Мани вдруг задремать Тишке очень даже кстати.
Похоже, что не хватилась его, ругаться не будет.
— Баб, я есть хочу! — проныл Тишка и слегка поскреб пальцем бабкино темя.
— А и где ж ты был? — вскинулась бабушка. — Гляжу, а тебя и след простыл.
— Гулял. Есть очень хочу. — Тишка чихнул.
— Не спросившись утек. Вон и насморк похужел, горе ты мое! — Ворча, баба Маня зашаркала на кухню, Тишка пошел за ней.
Жареная картошка у бабы Мани подгорела. Вдобавок сослепу баба сыпанула сверху вместо соли щепотку сахара. Но Тишка, коротко вздохнув, уплел и картошку, и вчерашнюю котлетину, и кисель.
— Я сейчас в магазин сползаю, — прибрав со стола, сказала бабушка. — А ты сиди. Убежать и не помышляй, ишь взял моду! Ежели удерешь, выпорю, право слово, выпорю. И матери пожалуюсь.
«Выпорю» — звук пустой. Баба Маня сроду Тишку пальцем не тронула, только грозилась. Но вот если взаправду пожалуется матери… Мать может и ремнем угостить, а уж накричит так, что в ушах зазвенит и тошно станет. Кому такое терпеть охота?
Тянуло во двор — даже ноги заныли. Но сбежать вторично за один день Тишка не посмел. Вернется баба — он выпросится гулять, по закону поступит. А пока вяло возил за веревочку грузовик, посадив туда зайца с оторванным ухом, красную целлулоидную обезьянку и мягкого Шарика, бывшего когда-то пятнистым, а теперь просто серого: от грязи коричневатые пятна с белой шерстью слились воедино. Настоящую бы собаку завести! Но уж такое-то невероятное везение просто не могло случиться. У кого бы кого, да только не у Тишки. Ни в чем же ему не везет. Баба Маня часто вздыхает: «Незавидная у нас с тобой, Тишка, судьбина! Чего ж поделаешь — стерпим».
В школьной раздевалке привязалась к нему чья-то бабушка с детским садом. Впервые, что ли, спрашивают его: «В детсад ходишь?» Например, когда слоняется он по двору среди дня. Нет, не ходит, не ходит! Прежде ходил, но без конца простужался. Надоело маме по бюллетеню сидеть (а уж по справке и вовсе невыгодно, денег не платят), надоело таскать Тишку в поликлинику, да еще анализы эти — чистая канитель! А дома у них как-никак бабушки, старенькая-престаренькая, за восемьдесят сильно шагнула; по правде, Тишка ей не внук, а даже правнук, а все равно не один Тишка. Ну и бросила мать водить его в детсад.
Сперва бездетсадное житье Тишке понравилось: утром спи сколько влезет, днем делай чего хочешь. Но вскоре скучно стало без ребят, без воспитательницы. Хоть и много Тишка сидел дома со своими простудами, да нет-нет и пойдет в садик, вместе со всеми очутится. А теперь и вовсе безо всех. На вопросы Тишкины бабушка отвечает бестолково, а то и промолчит: не слышала, может, или не поняла. Книжки вслух, как, бывало, воспитательница, бабушка редко-редко почитает, а сам Тишка еще не все буквы знает, какое слово сложит, а какое — никак.
К ребятам во дворе Тишка очень-то не лезет. Все больше в сторонке торчит, смотрит, как играют. Куда ему с завязанным горлом? Того и гляди, чья-нибудь мать или бабка скажет; «Заразишь ангиной, или что там у тебя». Если не видать чужих мам, бабушек, он, случалось, и кинется в гущу ребят, а ему какой-нибудь брякнет: «Куда лезешь, макарона с завязанным горлом? Зашибем невзначай, разбирайся потом с твоей бабкой». Ну и отойдет Тишка не солоно хлебавши. А вступиться за него некому. У каждого есть какой-нибудь защитник: старший брат, сестра, бабушка не такая еще старая, мать, а то и… отец. Да, отец! Вот в этом вопросе Тишке окончательно не повезло. Мать-то у него есть, хоть и очень занятая и сильно крикливая. Придет со своей картонажной фабрики, поест, отдохнет малость и если не стирает, не гладит, не чинит чего-нибудь, ругаясь при этом с бабушкой, то нарядится, подкрасится и опять уйдет «по делам». Мать есть, каждый день утром и вечером и по выходным перед глазами у Тишки и бабушки мелькает. А вот отца у него совсем никогда и не было. Если бы он хоть когда-нибудь был, Тишка непременно что-нибудь о нем помнил бы, потому как память у Тишки «шибко вострая», баба Маня всегда говорит. И то правда. Прочти Тишке стихи два раза подряд, а то и один разик, — без спешки, — он их тут же повторит слово в слово. Сказки, что бабушка ему рассказывала, тютелька в тютельку помнит. И воспитательница в детсаду Тишку часто за хорошую память хвалила. А вот об отце Тишка не помнит ни-че-го-шеньки. Значит, и не было его совсем никогда.
Изрядно унылая была жизнь у Тишки. Вот именно что — была. До тех пор, пока не познакомился он с Китом. А приключилось это так.
3
Стоял Тишка во дворе недалеко от своего подъезда и смотрел, как ребята играют в пятнашки. Горло у Тишки было, по обыкновению, обмотано белым головным платком. Хоть бы просто шарфом, а то белая повязка сразу в глаза бросается. Впрочем, шарф тоже ни к чему: теплынь на улице, бабье лето, ребята в одних курточках, а то и просто в рубашках, друг за другом гоняются.
Вдруг к Тишке подскочил кудрявый темноглазый мальчишка.
— А ты чего не играешь?
Этого мальчика Тишка всего несколько раз видел, он в их дворе недавно появился, видно, откуда-то приехал.
— Так… — ответил Тишка.
— Смотрю, ты какой-то… все в сторонке. Тебя как зовут?
— Тишка.
Ребята звали:
— Кит! Кит! Иди скорей! — Хоть и недавно появился, а все его знали.
— Тишка? — переспросил мальчик. И зачастил: — Тише, мыши, кот на крыше! А еще лучше так: Тишка-мышка, Кит на вышке! — И расхохотался.
Тишка насупился, совсем собрался обидеться. Но не успел: мальчишка схватил его за руку:
— Бежим играть! — На завязанное Тишкино горло он и не взглянул, притащил Тишку к ребятам: — Я его запятнал. А Олю раньше, сейчас она вода!
Целый час Тишка на равных играл вместе с ребятами. И никто его не прогонял. Его же Кит ввел в игру, а Кита все слушались.
А еще через несколько дней произошел случай, который Тишке, можно сказать, вею душу перевернул.
В их доме жил пес Мавр, громадный, величиной с теленка, косматый
