крик был пыткой: не выдерживали нервы, ее начинало потихоньку трясти. Хотя, как и все, она отлично понимала, что практического смысла угрозы редактора не имеют. Не только никого он не выгонит, а и не отпустит, если попросить увольнения: сотрудников не хватало, все работали с двойной, а то и с тройной нагрузкой.
Даже идти к редактору с повинной было тем более тяжко, что ошибка ее со спутанной должностью настырного дядьки была именно «следующим разом»: с месяц назад Даша уже допустила какую-то опечатку в своем материале, гневу редакторскому на летучке подверглась и чуть-чуть тогда не расплакалась, к ужасу своему и стыду.
Еще помедлив, потоптавшись в коридоре, Даша собралась с духом, вошла в кабинет и прямо с порога, с некоторой даже торжественностью, которую мельком сама и отметила, подивившись ее нелепости, объявила:
— Степан Матвеевич, я допустила ошибку!
Пристальный взгляд из-под насупленных бровей пригвоздил Дашу к полу:
— Какую?
— Я написала во вчерашнем репортаже, что Прохоров — зампредседателя колхоза «Красные всходы», а он — председатель. Прохоров требует опровержения в газете.
Все это Даша проговорила торопливо, но четко и, проговорив, замерла в ожидании, вся подобравшись: сейчас начнется… Прошла секунда, другая, третья… В тишине прозвучал спокойный голос редактора:
— Не будет никакого опровержения.
— Как же так? — спросила Даша. А уши отказывались верить тишине. — Ведь он требует.
— Мало чего он требует, — хладнокровно отозвался Степан Матвеевич. — Этого дурака и в замах незачем держать. Да у них все равно скоро перевыборы. Послушай лучше, как звучит эта фраза.
Редактор трудился над передовой. Выслушав фразу, Даша посоветовала два слова изменить.
— Ты думаешь? Гм! — Сильно выставив правое плечо, Степан Матвеевич нагнулся над рукописью, вчитался, подумал, зачеркнул слово, надписал сверху другое. Углубился в работу и уже не замечал Дашу.
А Даше очень захотелось спросить: уходит ли хоть когда-нибудь Топориков из редакции? С утра раньше всех оказывается на месте и задерживается дольше всех. А может, он и спит в редакции на диване? Жены-то нет, может, и дома нет? Даша смутилась от этих жалостных мыслей, разумеется, ни о чем не спросила и потихоньку ушла.
Настырный Прохоров на другой день снова подступил к Даше:
— Где опровержение?
— Я передала вашу просьбу редактору.
Он свирепел на глазах:
— Не просьбу, а требование!
— Я передала. Теперь от меня не зависит. Хотите сами ему позвоните.
— Это ваша обязанность исправить свою ошибку!
И на третий день он к ней подошел. Кипя негодованием, обещал пожаловаться на Дашу «в высшие инстанции».
— Я передала редактору, — монотонно отвечала Даша. — В тот же день.
Потом совещание закончилось, и все разъехались.
А тогда, уйдя от Топорикова, Даша в ожидании набора подремала на диванчике в корреспондентской. Тараща слипающиеся глаза, прочла принесенные метранпажем гранки. И наконец отправилась домой. И какое же это было счастье, что жила она теперь рядом с редакцией: Варвара Косых пустила Дашу с детьми к себе на квартиру. А сначала жили они на дальней окраине. И когда Даша возвращалась домой поздно вечером или ночью, ее каждый раз подстерегала собака.
В заваленном снегом безмолвном царстве со спящими домиками Даша кралась между сугробами, и сердце ее колотилось от страха. Луна стояла в высоком небе, блестяще-круглая и печальная, на сугробах лежали голубые тени. А то месяц нырял в мчащихся облаках, гнался за Дашей, прячась и вдруг выскакивая из облачных глубин. А то кружились сонмы снежинок в метельной круговерти. И под луной, и под месяцем, и в метель, и в слепую от густейшего тумана непроглядь, как ни таилась Даша, как ни молила судьбу хоть единый разик ее пощадить, огромная лохматая собачища выскакивала откуда-то из-за угла и с глухим тяжким ревом налетала на Дашу. Фантом, мираж, а не собака. Что-то почти мистическое неизбежное, как злой рок, было в ее нападениях. У Даши слабели коленки, она останавливалась и бормотала чуть слышно: «Что ты! Ну что ты! Чего тебе надо?» А серый ком, — наверно, это чудовище было белым, но на фоне белоснежных сугробов казалось грязноватым пятном — бесновался почти вплотную у Дашиного подола, хрипя, рыча, захлебываясь и давясь остервенелым лаем. Откуда бралась эта псина, из какого домика? В этом Даша так никогда и не разобралась. Не из облака же вываливалась в самом деле? Именно такое Даше однажды приснилось: бежит ночью из редакции, а ей прямо на голову, с высоты падает косматая страхолюдина. Откуда бы псина ни бралась, но ни разу не пренебрегла она своей обязанностью встретить Дашу. Словно кто-то нанял ее и она со рвением исполняла эту подлую службу. Почему-то она ни разу не укусила Дашу, даже пальто не порвала, Пощелкает зубами у подола и вихрем унесется прочь. А Даша, вся в поту, в полуобмороке плетется дальше…
Вот тоже штучки памяти! Собаку помнит так, словно не годы прошли, а час назад она ее изводила. А вот содержание многих ее очерков, не говоря уж о мелких статьях, заметках, — очерков остроактуальных, над которыми трудилась со страстью… Растаяли они где-то вдали, лишь смысл их помнится. Но тот очерк, людей, в нем описанных, никогда она не забудет.
Однажды на редакционной летучке раздался зычный голос Топорикова:
— Ну-у, Носкова!
Даша вздрогнула: неужто какая ошибка? Сейчас начнется ор, от которого у нее дух заходится…
Степан Матвеевич стукнул единственным своим кулаком по столу и рявкнул оглушительно:
— Молодчина ты, Носкова, молодчина! Твой очерк о «Родине» перепечатали во фронтовые газеты. Представляешь, с какими чувствами читали наши воины-сибиряки о том, как в тылу у нас живут-трудятся? Представляешь, сколько ты им радости доставила? Да не представляешь ты, Дарья Ивановна, потому что ты ба… гм, женщина! Выписал бы я тебе премию, да денег лишних ни копья.
Замечательный был это колхоз. В самые трудные военные годы был он богачом. Все им удавалось, даже сады. У всех сады зимой вымерзали, а в «Родине» яблоки вызревали, как на заказ, — одно к одному, первосортные. Не жалея сил, сады утепляли дымом многочисленных, вовремя разведенных костров, еще какими-то хитроумными способами охраняли. Тысячи тонн зерна, овощей сдавал этот колхоз государству. Жили в нем все, вплоть до старухи — уборщицы правления, зажиточно. А ведь за какой-нибудь десяток километров попадались совсем слабые, немощные колхозы. Председатель «Родины» организатор был редкостный.
А вот председатель горсовета был пожилой, явно избыточного веса, с нездоровым цветом лица. Астматически дыша, он благосклонно беседовал с Дашей, просил отметить передовые предприятия, упомянуть и о недостатках.
— Да, кстати, — сказала Даша почти небрежным тоном, ничем не выказывая особой
