мог так обмануть?
В дверях кухни теснились женщины, смотрели. Кутаясь в плед, вышла Верочка. Лицо у нее было испуганное и непонимающее.
С тяжелым вздохом шофер поднялся с лавки, полез в карман, достал бумажник, вынул из него три десятирублевки — рыночная цена пол-литры водки, — положил на край стола. Застегнул полушубок, затянул ремень, ни на кого не глядя, шагнул было к двери. Остановился, отогнул полу полушубка, снова достал бумажник, извлек из него четвертую десятку, присоединил к остальным. Расстроенно глянул на плакавшую Дашу и ушагал, ступая на носки.
Верочка подошла к матери, тронула ее за плечо:
— Мама, не плачь! — И растерянно: — Мы что — не поедем?
На дворе заурчал мотор. Все было кончено.
— Эх, оплошала ты, девка! — покачала головой чья-то старуха. — Да разве ж можно им заранее водку давать?
«И какого черта без конца называют меня девкой, — измученно подумала Даша, — когда я баба с двумя птенцами. И очень глупая баба!»
В мрачнейшем настроении, почти отчаявшаяся, она пребывала еще два дня. На третий день — и на шестой после того, как привез их на «постоялый двор» Трошин, — мороз ослабел. Кроме недоступных грузовиков, на тракте стали появляться и лошади с санями.
В оконце, выходившем на тракт, продышали, протерли «гляделку». Даша и сама то и дело в нее мимоходом доглядывала, а Верочку просто усадила под окном. Девочка следила неотступно и возвещала: «Сани!» Даша опрометью выскакивала за ворота, подбегала к вознице, Пыталась договориться.
Наконец повезло! Ей удалось уговорить девушку-возчика довезти ее с ребятами до города за еще довольно крепкий вязаный жакет и шелковую блузку.
«В городе и одеться прилично будет не во что, — мельком подумала Даша. — Да все равно уж…»
Девушку, крепкую, плотную — про таких говорили «здоровишная девка», — но сумрачную, по самые брови повязанную платком, звали Катей. Она везла в город на сдачу в заготпункт два бочонка с маслом. Из дальнего колхоза везла. Бочонки были невелики, и Даше показалось несуразным с такой поклажей гонять лошадь за десятки километров. Но значит, иначе у них не получилось, им виднее. А лошадь была ладная, гладкобокая, под стать девушке — не чета убогому Егорке. «Быстро доедем», — радостно думала Даша.
Не занятое бочонками пространство в санях было забито сеном — лошади на прокорм. Сено потеснили, примяли, засунули в него поглубже детей, приткнули сбоку вещи. Даша и Катя шли пешком.
Приветливо, с искренним дружелюбием Даша стала расспрашивать Катю про ее колхоз, про нее самоё — вызывала на разговор. Но та отвечала угрюмо и односложно, а больше отмалчивалась. Хоть и «здоровишная», девушка оказалась недоверчивой и на редкость боязливой, а попросту — отчаянной трусихой. В этом Даша убедилась в первый же день пути, ближе к вечеру.
Погода стояла пасмурная, облака нависли низко. Заметно потеплело. Немудрено, что и смеркаться стало как-то необычно рано.
С удивлением Даша заметила: Катя сильно забеспокоилась. Гнала лошадь, и так идущую ходко, так, что обе бежали рядом с санями, а Даша и позади саней, потом, поднажав, нагоняла. То и дело Катя стегала кнутом по крутому кобыльему крупу, опасливо озираясь по сторонам, к чему-то прислушивалась.
— Катя, ты чего? — окликнула Даша.
— Скорей! Скорей! — бормотала Катя и оглядывалась уже с откровенным испугом.
Меж тем тяжелые облака будто кто прорвал. Из образовавшейся дыры посыпался снег. Он сыпался все гуще, хлопьями. Вокруг потемнело.
Даша опять немножко отстала. Сквозь снежные сумерки до нее долетел крик Кати:
— Идет! Идет! Дура ты, что ли!
— Да кто идет-то? — одним прыжком Даша достигла Катю, крикнула чуть не в ухо: тревога и ей передалась.
— Буран! Заметет! Пропаде-о-ом!
А кругом все изменилось. Мороз совсем помягчел. Тяжелая сырость как-то придавливала. Дула поземка. По дороге змеились струи снега. Извиваясь, они стремительно скользили по шоссе, покрытому снегом, завихрялись в открытом поле. Телеграфные столбы гудели и выли на разные голоса. Казалось, где-то летят самолеты. Много. Как при воздушном налете. Гул этих невидимых самолетов то нарастал, то пропадал, сменяясь длинным тягостным свистом. А белые змеи уже не просто вились по заснеженной земле. Они взметались смерчами, сцеплялись с крутящимся снегом, летящим сверху, с боков.
Лошадь пошла тише, наклонив седую от налипшего снега голову, тяжко фыркая, преодолевая вихри, пробивалась сквозь туманную живую мглу.
В смертельном страхе Катя вопила что-то нечленораздельное, и Даша уже этому не удивлялась. Ей самой стало страшно.
Буран! Уже наслышалась она об этих «черных» буранах, когда кромешная тьма наступала среди бела дня и люди гибли в двухстах метрах от дома, потеряв ориентировку, заплутавшись и обессилев в снежной, ослепившей их неразберихе. Во время «черных» буранов во всех сельсоветах, повсюду, где они были, трезвонили телефоны, требуя всем укрыться, избегать открытых мест, не выпускать детей из школы. Вспомнился ужасный случай: буран обрушился внезапно, детей задержать не успели. Потом их нашли среди поля, человек шесть, все они держались за руки, и мертвые, забитые снегом, рук не расцепили… А они-то сами сейчас на совсем открытом месте!
Катин страх заразил детей. Они тоже закричали, заплакали. И этот испуганный плач заставил Дашу опомниться. Малодушие взрослой, здоровой девушки возмутило ее.
— Перестань выть! — закричала она. — Детей пугаешь! Доберемся!
— Ма-ама! — голосили оба ее «птенца».
— А вы чего? — накинулась на них Даша. — Верочка, постыдись, ты же большая! Скоро приедем! А послушайте, какую интересную сказку я вспомнила. Давным-давно в одном городе жила-была женщина. И был у нее сын, очень красивый мальчик…
Как пришло ей в голову в такой неподходящий момент приняться за сказки? Просто какое-то наитие нашло — ухватилась за что попало, лишь бы хоть немного успокоить, лишь бы не ревели.
Громко и четко, стараясь, чтобы не дрожал голос, Даша перекрикивала гул проводов и столбов, завыванье ветра, а может, и самого снега. И добилась своего: дети примолкли. Затихла и взрослая девушка Катя. Все трое внимательно слушали.
Вдохновенно Даша рассказывала и рассказывала про Карлика-Носа, любимую сказку Верочки и Саньки, про Машу с Ваней и бабу-ягу, про царевну-лягушку. Лошадь брела. Они с Катей шагали возле саней. Притихшие дети таились в сене.
Но стоило Даше замолчать, просто чтобы перевести дух, как все начиналось сначала: Катя взвывала в испуге, дети поднимали рев.
И тогда снова, на каком-то третьем дыхании, охрипшим голосом Даша провозглашала:
— А потом король Дроздобород научил глупую принцессу-неумеху даже — вы подумайте! — даже печь хлеб… Катя! Катя! Огоньки! Ты видишь? Там деревня!
Вереница огоньков и впрямь заплясала где-то сбоку сквозь снежную вертящуюся мглу.
Катя судорожно сунула Даше вожжи, рванулась в
