неподвижности. Последние километра полтора Петька, пиная Егорку, плакал в голос.
Спровадив наконец своего мучителя на конюшню, парнишка отогревался, прижавшись к теплому боку печи, и, без стеснения утирая кулаком слезы, рассказывал о своих мытарствах:
— Я его хлестнул по заднице, а он… — тут Петька заворачивал в адрес Егорки нечто такое трехэтажное, что Даша с испугом взглядывала на Саньку, слушавшего с разинутым от любопытства ртом, — а он ляг в постромках и лежит, быдто и не его дело!
Оттаяв и успокоившись, Петька подмигивал брату и Верочке с Санькой и начинал предаваться забавам. Брал в руки сито и сладким голосом, искусно подражая материнским интонациям, вопрошал проникновенно:
— Сито! Милый мой! Скажи всю сущую правду! Кого наша мама ворит на ужин? — Тоненьким, писклявым голосом отвечал: — Картохи! Картохи ваша мама ворит на ужин!
Федька и Верочка давились смехом, зажимая рты руками. Санька смеялся открыто и заливисто. Черничиха белкой отскакивала от печи, хватала веник, вопила:
— Умру — я на том свете богу все внутренности выворочу! Спроворил наградить меня сынком! Обалдуи, скоморошники! Спортит сито, окаянный, чтоб тя разорвало!
Сама Черничиха гадала на сите истово, разговаривала с ним елейным голосом и уверяла, будто сито о чем-то ей поведало.
Отъярившись на сыночков, Черничиха собирала на стол, ужинали они всегда вместе. Еда была делом серьезным, и молчали все, даже братья, усердно набивая себе животы картошкой и запивая ее когда молоком, когда чаем морковным.
После ужина, сидя у стола, подперши щеку кулаком и рассеянно поглядывая, как Даша моет посуду, Черничиха принималась жаловаться на горькую судьбину. Свои причитания она заводила почти каждый вечер, и потом Даша привыкла, но сначала суть Черничихин жалоб удивляла ее безмерно. Уж очень как-то несообразно получалось, не вязалось одно с другим…
Муж Пантелеевны «летошный» год, то есть в прошлом году, приехал на побывку после ранения. Живя дома, он поел всласть картошки, потом вернулся, в свою часть, а через месяц был убит «до самой смертушки», о чем и получила Черничиха похоронную.
— Главное дело, картохи приел, а опосля и встрял под пулю-у! — подвывала Черничиха. — Пойми ты, милка! Объел нас и убився.
— Да что он, нарочно, что ли, дал себя убить? — в недоумении сказала Даша, услышав такое в первый раз. Не понять было, что для Черничихи горше в двойной обиде, нанесенной ей судьбой: гибель мужа или зазря, как она считала, съеденная им картошка. Потом Даша, слушая причитания, уже помалкивала, только головой кивала для сочувствия. Сыновья при материнских подвываниях сохраняли невозмутимость: привыкли.
Повыв привычно и обиходно, Черничиха утиралась концом головного платка, брала к себе на колени Саньку и принималась его расчесывать частым гребнем:
— Дрюля ты мой! Дрюлечка! Волосики что лен. Сладкий мой, крошечка! — От нежности к малышу превращала она обычное «дроля» в «дрюлю».
— Тетя Пантелевна, не дергай меня за волосья, — просил Санька.
— «Волосья»! — возмущалась Верочка.
— Да рази ж я тебя дерну? — ворковала Черничиха. — Я осторожненько, полегоньку. Это я, — голос ее креп, в нем прорывалась визгливость, — это я своих залётов дергану как следоват быть! За ихнее дражнение, измывательство. Споганят мне сито, вражьи дети, оно и отвечать перестанет.
Петька, Федька и Верочка, сидя в ряд на лавке, дружно хихикали.
Черничиха бросала на них лютые взгляды, вскрикивала:
— Опять, Петька, туманишь чего-то? Экий мандат какой!
Даша что-нибудь чинила под тусклой лампочкой или пыталась читать. Вскоре все укладывались спать: Черничиха на печи, мальчишки по лавкам, Даша вместе с детьми на кровати. А стены трещали от лютого мороза, в трубе что-то ухало, под полом скреблась мышь.
Как-то, выскочив из избы среди ночи, Даша остолбенела от восторга. Хоть и пронизывала насквозь ледяная стужа, забираясь под пальто, — постояла несколько минут, не в силах глаз отвести.
Несравненной красоты ослепительные столбы висели в небе. Они переливались разноцветно, испускали трепещущие лучи. Торжественная тишина царила вокруг, и казалось, что лишь это чудо неземное одухотворенно и гордо существует на всей планете.
Северное сияние небывалой силы видели в ту ночь многие. А так как имело оно форму креста, то старухи, а за ними и остальные жители поселка посчитали сияние знамением. И тут уж рассудил каждый по своему разумению: одни — что крест небесный к окончанию войны, освободит наконец господь от великого бедствия, другие наоборот — крест-де к еще более тяжким испытаниям.
Однажды, проснувшись поутру, ни Даша, ни Черничиха не углядели в оконце и намека на рассвет. Темно, как и в ночи не бывает. А на ходиках уже семь часов, и маятник качается как положено, гири в порядке. Что за штука такая?
Торкнулась Черничиха в дверь — не поддается. И сразу причитанье:
— Подперли! Колом подперли! По злобе! Штоб мы все загнулися здеся-а!
— Да будет вам, Анна Пантелевна! — уговаривала Даша, тщетно толкаясь в дверь. — Ну кому нужно нас подпирать?
Однако выйти не удавалось. Мало того, Черничиха растопила печь, и дым повалил в избу. Сильно закашлялся Санька.
— Кончина пришла! — завопила Черничиха. — Дрюлечка сладкий!
— Перестаньте! — прикрикнула Даша, сама встревоженная. — Давайте все вместе! Петя, Федя, Верочка! А ну!
Впятером, раз за разом, накидывались на дверь, наваливались с размаху, сколько сил хватало. И вот шевельнулась неподатливая дверина, образовалась щель, сперва узкая, потом пошире. В нее протиснулся, ужом выполз Федька. Донесся приглушенный возглас:
— Сне-егу-у!
Федьке просунули лопату. Он там рылся, откидывая от двери, ругался невнятно. На дверь напирали изнутри — поддавалась помаленьку. Когда щель расширилась, в нее пролез Петька, тоже с лопатой. За ним Даша с какой-то доской: лопаты в хозяйстве у Пантелевны было только две, спасибо, что хоть две сыскались.
Пот с них лил, пока с яростным усердием прокапывались в сугробе. Избу завалило по самую крышу. Забравшись наверх, Петька раскопал, прочистил трубу. Сразу дым пошел куда надо.
Вернувшись в избу, Даша в изнеможении повалилась на лавку:
— Уф-ф! И никто нас, конечно, не подпирал колом. Придумали! Мы издали видели: другие тоже откапываются.
— Мало чего! — воинственно возражала Черничиха. — А быват — колом подпирают. Еще как быват-то! Вот я и смекнула: может, мои хомуталы кому сдерзили крепко или чо!
Как всегда, большой снегопад сопровождался потеплением. Боялись бурана.
— Уу-у, девка, никак верховна пошла? — говорили бабы, с опаской поглядывая на потемневшее небо. — Шоссейку — от как есть всю перемело.
Буран, к счастью, не разошелся, да и не до бурана было. Случилось событие настолько замечательное, что бабы, девки и ребятишки, проваливаясь по пояс в сугробы, носились, как очумелые, от избы к избе, сообщая великую новость.
В поселке жила жена фронтовика
