Даша была откровенна с Осинкиной, признавалась ей, на какую одежду, на какие «шмотки», или по-сибирски «ремки», и сколько она выменяла молока, яиц, сметаны.
Осинкина ужасалась:
— За трикотажную кофточку дочки полтора литра молока?! Да вы что? Надо было, как минимум, взять пять литров.
— Да ведь кофтенка-то ношеная.
— Не такая уж ношеная. Новую-то им вообще негде взять. А уж за платьице пол-литра молока и четыре яйца — это, знаете… Вы совершенно не умеете жить!
Сама Осинкина в обмене вещей на продукты преуспевала, обмены ее всегда бывали сверхудачны. Приехали Осинкины в поселок с целым возом мешков и чемоданов, что крайне изумило Дашу, не понимавшую, как можно было привезти из блокированного Ленинграда такую уйму вещей. Сразу вспомнилось, как эвакуировалась она сама с детьми через Ладожское озеро… Впрочем, однажды Осинкина проговорилась, что до Тихвина из Ленинграда они добрались на «левом» грузовике и затем ехали не в общем эшелоне.
Как-то поздней осенью стояла Даша вместе с бухгалтером Осинкиным на крыльце райзо. Кое-как добрались они сюда единственным на льнозаводе грузовичком. Сеял мелкий, нудный дождь.
По улице тащился, выволакивая из грязи ноги, бык, запряженный в повозку, по-здешнему «ларь». Возница, седой, длиннобородый старик, подогнал быка к забору, прямо из ларя ступил ногами, сперва одной, потом другой, в промежуток между штакетинами. И так, переставляя ноги в высоких сапогах, держась за верх штакетин руками, полез по забору к крыльцу райсовета. Добрался, спрыгнул с забора на крыльцо и исчез в дверях. Даша невольно улыбнулась: ну точь-в-точь сказочный кот в сапогах, однако с козлиной бородищей.
Осинкин, также наблюдавший картину перемещения с ларя на крыльцо, пристукнул своей палкой по настилу крыльца, на котором они стояли, подтянул протезную ногу и промолвил:
— Во в омут-то бросило! Грязища прямо-таки глобальная!
В голосе его прозвучала настоящая тоска, и Даше стало его жаль, тем более что сам Осинкин был куда симпатичнее своей оборотистой жены.
Дождик, мелкий до невидимости, продолжал сеять. Бык понуро мок у забора. Тоскливый возглас бухгалтера долетел до Даши словно бы издалека, и вдруг все вокруг показалось ей странным и каким-то не настоящим, а скорее — выдуманным. Да неужели она, Даша, правда стоит на крыльце рядом с протезным бухгалтером, и напротив, через дорогу, мокнет бык, и в грязи, только соступи неосторожно с обочины, очень просто можно утонуть… а милый Ленинград далеко, далеко, далеко… Может, все ей просто приснилось? Вот проснется — и она дома… Проснуться Даше пришлось: выглянула девушка и позвала их в райзо, откуда они выбрались, спасаясь от духоты. Совещание кончилось, и нужный человек мог их принять.
Вскоре Осинкины уехали, перебрались куда-то, очевидно в место, не столь «глобальное». Кое-как перебивались без постоянного бухгалтера, наезжал директору и Даше в помощь дня на два-три бухгалтер райфо. Даша старалась, как могла, но волновало бухгалтерское междуцарствие ее очень мало. Волновало, помимо общих, неизбывных военных тревог и забот, ее совсем другое: на Дашу свалилась зима. Разумеется, зима настала для всех, но у Даши было такое ощущение, что на нее-то зима именно «свалилась», как кирпич на голову.
За один день лывы замерзли каменно, никто уже в них не тонул, не проваливался. На застывшую землю повалил снег, все покрыл бело и пушисто. Засияло солнце. Снега уплотнились, засверкали алмазно, заискрились.
Такой блещущей зимы Даша сроду не видела. Она привыкла к мягким, акварельным тонам Ленинграда и всей ленинградской земли с пригородами и областью. Резкость красок Алтайского края ее поражала. На небе — неправдоподобное сочетание тонов: розовое рядом с глубокой синью и тут же апельсинно-оранжевые полосы. Изобрази художник в точности весь этот живописный разгул — северяне и не поверят, скажут: неестественно, надуманно…
Еще осенней хмарью Дашу повадился навещать по вечерам Павел Яковлевич Трошин. Высокий, костлявый старикан, весь тонкий, с длинной, жилистой шеей, с козлиной редкой и серой бороденкой, с голубыми водянистыми глазами, мечтательно устремленными ввысь, он смахивал на обтрепанного Дон Кихота. Меховая изрядно драная и облезлая шапка, слегка надвинутая на лоб, неизменно красовалась на его голове.
Поздоровавшись, Трошин садился за стол, чинно укладывал на столешницу заскорузлые, узловатые кисти рук и говорил:
— По предварительному рассуждению, скоро начнут преобладать сильные холода зимней поры года. — Или что-нибудь в этом роде.
Он обожал речи выспренние и туманные. Эти свои словеса он произносил неторопливо и со вкусом, и выражение лица делалось у него при этом меланхолически-раздумчивое, а взоры устремлялись в пространство и вверх. И всегда он пребывал в некотором философическом волнении, в легкой неясной тревоге, как бы в ожидании чего-то необыкновенного.
А старуха была у него, наоборот, громадная, грузная, непробиваемо спокойная, возвышалась неколебимо, как утес.
Зайдя зачем-то к Трошиным и впервые увидев их вместе, Даша с трудом удержалась от смеха: уж больно непохожи, противоположны даже.
В момент Дашиного появления Трошин за что-то кричал на свою жену тонким, петушиным голосом. Шум в избе стоял какафонический: одновременно с Трошиным почему-то орал дурным голосом кот. С полнейшей невозмутимостью Трошиха, стоя у стола, чистила картошку.
Внезапно Трошин оборвал свой крик и сказал негромко, но явственно и совершенно спокойно:
— Ты, баба, с кота-то все же сойди!
Даша глянула и не удержалась — прыснула. Батюшки! Валенком своим, величиной с полугодовалого щенка, Трошиха и в самом деле стояла на хвосте у кота. Она сдвинула ногу, ругнулась басом:
— Разъязви тя!
Шипя от злости, кот метнулся под лавку.
— Здравствуйте! — сказала Даша.
Только тут старики ее заметили. Нимало не смущенный тем, что Даша стала свидетельницей семейной перепалки, Трошин закончил свою отчитку, крикнул, и голос его, без котиного сопровождения, прозвучал фистулой:
— Блудница ты, блудница! — Вытер рукавом табуретку, подставил Даше. — Присаживайтесь, Дарь-Иванна. Моя-то проститутка кого умудрила (что «кого» употребляется вместо «чего», Даша уже привыкла). Лошадь напоила не ко времени, а она поди казенная. Поскольку мне на ней ехать предстоит, то сия означенная коняга обретается коло моего местожительства преждевременно. И кто энтого коня в сей неподобающий момент отвечать станет, ну-кась?
— Чо ей сделается, этой кляче? — равнодушно пробасила Трошиха и величественно шагнула к порогу, вынося в сенки картофельные очистки.
Однажды Трошин приплелся к Даше, как всегда, под вечер, уселся на лавку и необычно долго молчал. Дети еще гуляли на улице. Только сверчок робким отчего-то потрескиванием нарушал тишину.
— Не прихворнули ли вы, Павел Яковлевич? — спросила Даша, и так и сяк поворачивая Санькины штаны, прикидывая, как их починить. Во время трошинских посиделок она всегда чем-нибудь занималась, чтобы не терять время. Трошин это понимал и даже ценил. Говорил
