«наряды»: хороший выходной костюм, два шерстяных платья. Потом Даша выменяла на крупу свои платья и костюмы Петра. И по аттестату она получала, да теткина пенсия. Вот и удавалось изредка пользоваться рынком.
А спичка тогда стоила пятнадцать рублей, как бутылочка «патоки». Одна спичка, но огромная, головка величиной с ноготь на большом пальце взрослого. Надо было отколупнуть от этой головки крошечный кусочек и чиркнуть о спичечный коробок. Выстреливало ослепительное пламя. Особая сноровка требовалась, чтобы молниеносно подставить под это пламя обрывок бумаги и при этом не обжечься. И кто это, каким способом навострился изготовлять такую спичку?
«Патокой» называли некое сусло. Сгорел кондитерский цех. После пожара собирали землю, кипятили, процеживали через тряпки. Полученное сусло отдавало землей и гарью. Подцепляя его понемножку ложечкой и осторожно отправляя в рот, с наслаждением запивали кипятком: сладко!
Войдя без стука — двери тогда никто не запирал, — Даша застала десятилетнего Кирюшу сидящим над матерью. Та лежала закрытая одеялом по самые брови.
— Чего-то не просыпается, — прошептал Кирилка. — Я уж окликал-окликал…
Даша отвернула одеяло, тронула лицо женщины; оно уже успело остыть. Снова прикрыла. Спросила тихонько:
— Ты ел сегодня, Кирюша?
— Вчерашний хлеб съел. Мамин не трогал, надо же ей, как проснется… Ой, я сегодняшний хлеб еще не выкупал! — На худеньком лице с огромными глазами отразилась паника. — Вдруг пропадет?!
— Сегодняшний не пропадет, не бойся, я тебе выкуплю. Кирюша, милый! — Даша заплакала, а не плакала она, наверно, уже тысячу лет. — Пойдем сейчас к нам. Я тебе принесла тут, но… пойдем! Мама твоя уже не проснется…
Не сразу его удалось увести, он не верил, слабо цеплялся за дверной косяк. И этот цыпленок сам ходил за хлебом, за щепками, за водой…
— Вот, Верочка, видишь? — сказала она дома, когда кой-чем накормленный Кирилка уснул на Дашиной постели. — Он младше тебя, а все делал.
— Я не могу, — прошелестела девочка, еле раздвигая губы. — Я бы и рада…
Два дня у них Кирилка прожил. Потом вместе с бабкой Дуней Даша сходила к бойцам МПВО. Кирилку отвезли в детский дом.
Морозы продолжали трещать. Снега, нехоженые, нетоптаные, так и сверкали. Великолепная, сияющая погода. Даша шла на рынок. Вот эта дорога протоптана. Закричал невдалеке паровоз, закричал коротко, жалобно, словно бы осторожно, и было это как привет из другого мира. Навстречу медленно брели люди. Отрешенные, печальные лица, лица людей, погибающих от голода.
На Дашином пути попались санки, чуть она об них не споткнулась, задумавшись. На санках неподвижно сидел мальчишка в шинели ремесленника. Даша тронула его за плечо:
— Замерзнешь, сидя-то. Вставай!
Он не шелохнулся. Даша заглянула под шапку. Исхудалое мальчишечье лицо, синие губы. Глаза закрыты, припорошены снегом. На веках, на щеках снег не таял. Мальчик, бедный мой мальчик! Так он же умер! С потрясенным сердцем отошла она от мальчика, застывшего на санках. Побрела дальше. Не могла она вернуться домой с пустыми руками. Хоть что-нибудь надо было принести. Что удастся — по деньгам. Кило хлеба стоило тогда на рынке 500 рублей, кусок дуранды величиной с ладонь — от 100 до 150 рублей, кусок столярного клея — 20 рублей, керосин — 60 рублей литр…
А потом начались чудеса. Одно за другим.
Чудо: прибавили хлеба! Рабочие стали получать 500 граммов, служащие — 400 граммов, дети и иждивенцы — по 300 граммов. Это была уже вторая прибавка. После первой прибавки в декабре в очередях за хлебом кричали «ура». Сейчас «ура» не кричали, сил не было кричать, а может, просто отупели. Но радовались неистово. Робкие улыбки замелькали на лицах. И вдруг стали интересоваться такими вещами, на которые еще вчера было наплевать. Почему у всех часы расходятся, показывают разное время? А по радио не проверишь: не работает.
Еще чудо, изумление просто: стали выдавать по четверти литра керосина. И в магазинах — крупа и мясо! И по 0,25 грамма какао! И сухой картофель! И клюква!
А уж слухи-то какие! Под Смоленском у нас большие успехи. И на многих-многих фронтах. А в районе Старой Руссы нашим войскам сдалась какая-то германская дивизия. Вооружения всякого-превсякого у нас теперь предостаточно. А в Вологде житье ну чисто райское: на иждивенцев норма хлеба по 700 граммов, мяса и картошки ешь — не хочу.
24 февраля (и число запомнилось!), с четырех часов утра, — отдаленная, но сильная стрельба. Это, по слухам, наши ознаменовали День Красной Армии на финском фронте. Много добротно одетого войска едет и идет в сторону Финляндии. Хорошо-то как!
Люди тащатся вялые, изможденные. И все-таки на лицах с желтой, сухой, а то лиловато-одутловатой кожей — выражение какое-то другое. Светит солнце, блестит и сверкает снег. Милиционер шагает, пошатываясь, вид такой же, как у всех, предельно истощенный, но взгляд бодрый.
По-прежнему сидит у «буржуйки» грязный, копотный мальчонка, похожий на воробья, которого драла и не додрала кошка. Однако на замурзанном личике намек на сытость: поел ведь каши, попил какао. Все еще не освободиться от массы ужасных привычек. Дети садятся за стол за 30–40 минут до того, как готов обед, ноют: «Чайник уже зашумел! Уже пора!» Заранее крошат хлеб в чашку, чтобы сделать хлебную кашку. С оставшимся кусочком забираются под одеяло, как собачки в конуру, чтобы насладиться, медленно посасывая корочку. И все-таки уже не то, не то…
Во дворе чья-то, Даше незнакомая, девушка стояла истуканом и бормотала неуверенно:
— Не ужить! Все равно не ужить!
Даша дернула ее за плечо:
— А ну тебя! Еще как уживешь. Не торчи на морозе, нос отморозишь!
Интеллигентная женщина в очереди призналась со вздохом:
— Сама от себя хлеб прячу. Не могу удержаться, когда на глазах. Съем!
Ее тут же подбодрили:
— Андреенко крупу объявил. Хлеб прикончишь — кашки поешь. И шоколад детям ведь объявил, подумайте! А один военный сказал, что война к двадцать пятому марта кончится!
Вся очередь всколыхнулась:
— Пра-авда? К двадцать пятому марта?
— Уже поверили, бабоньки? — усмехнулся вахлатый старик. — Да ты дай себе зарок, что к двадцать пятому марту юбку свою выстираешь и высушишь, и то нельзя быть уверенной. Потому как прачечной нет, воды нет, а на улице холода. А то — война-а! — И вдруг галантно протянул замусоленный окурок даме в каракуле, изрядно потертом, — похоже, в шубе и спать ложилась. Приметил, видно, дедка, как отводит дама глаза от его цигарки. И дама взяла цигарку из рук немытого и заросшего. С величайшей благодарностью.
«Упростились нравы, — подумала Даша. — Но может, скоро и о чистоте вспомним». Тетя от знакомых слышала: в ближайшем
