подъездов, смотрели в сторону гигантского зарева. «Это у нас так светло — хоть вышивай, — горестно промолвила какая-то женщина рядом с Дашей. — А что же там-то, на Петроградской стороне?» Горели Бадаевские склады. Но размеры бедствия в тот момент рядовые ленинградцы не осознали. Голод все ощутимее наступал на город, сжатый кольцом блокады.
У одной работницы два сына, двенадцатилетний и двухгодовалый, с первых дней июня гостили в деревне у бабушки. Женщина за мужа-фронтовика тревожилась отчаянно, а за сыновей — не очень. «В деревне-то, поди, потише, чем у нас». И вдруг, хмурым осенним днем, во дворе, у их полудеревянного дома остановился армейский грузовик. Из кабины солдат вынул малыша. Старший мальчик вылез сам, оборванный худющий, драная куртка висит как на палке. Оба от грязи черные.
Оказывается, в деревню вошли немцы. Бабушку при артобстреле убило осколком снаряда. Завидев фрицев, мальчишка с братом на руках удрал задворками в лес. Километров семьдесят он прошел с малышом на закорках, постепенно скармливая ему прихваченную краюху хлеба, таясь по кустам при каждом урчанье машины или мотоцикла. Раза три по дороге их накормили в деревнях, отсыпались они в стогах сена. Километров за тридцать от Ленинграда братьев подобрали на дороге красноармейцы, — старший еле брел по обочине.
Мать рыдала от радости. Митьку, которого, бывало, день-деньской ругали за всякое озорство, называли героем. А тот, опустив голову в свалявшихся от грязи вихрах, стесненно хмурился.
Из скупых Митькиных рассказов узнали, что творят фашисты с населением. И уж свидетельство этого бесхитростного очевидца и у маловеров не оставило сомнений. А ведь иные еще совсем недавно не верили слухам о зверствах врага, считали «пропагандой».
Вскоре очевидцев навидались предостаточно. На пустыре за домами возникали таборы: женщины с ребятами, старики, старухи. Скарб свой везли кто на телеге, кто на тачке, на детской коляске, а кто и на спине волок. Сельские жители бежали из районов области, настолько близких от Ленинграда, что людям не хотелось в глаза друг другу смотреть: «Как же это он сумел подобраться?!» Через день-другой беженцев расселяли. Но появлялись новые…
На Невском проспекте Даша увидела сидящего на Доме книги ястреба. А через щель-траншею недалеко от центра пробежал заяц. Все живое бежало из горящих лесов. Бежало в Ленинград. Так же, как и люди. Больше бежать было некуда. Война шла кольцом вокруг Питера. А в самом Питере по восемь — по одиннадцать раз в сутки звала в убежище сирена. Вокруг грохотало, звенело, рушилось…
Из своих поездок «в город» Даша часто возвращалась вся в грязи: по канавам ползла. Во время воздушной тревоги трамваи останавливались, пассажиров высаживали, загоняли в подъезды, в бомбоубежища. Там измученные дети плакали-умоляли:
— Мама, сделай, чтоб был отбой!
Тревоги были то короткие, то длились по пять-шесть часов. Как усидеть, не зная, что с твоими детьми? А если именно в твой дом угодила бомба?
Невзирая на окрики дежурных МПВО, женщины выбирались, вырывались из укрытий и бегом мчались вдоль стен зданий, хоть до следующего подъезда, лишь бы поближе к своему дому. А подальше от центра продвигались придорожными кюветами, где пригнувшись, а где и ползком.
Однажды Даша стала свидетельницей небывалого зрелища: люди подбирали еще шевелящуюся рыбу прямо с тротуара. Бомба упала в Фонтанку, выплеснулись столбы воды. Вместе с рыбой. Попадалась и довольно крупная. Вот бы детям отнести! «Недотепа ты, недотепа!» — ругала себя Даша. Пока она сообразила, что к чему, ни одной рыбешки на набережной не осталось.
Уныло поплелась она по обшарпанному, изуродованному Невскому. В каждое, и самое маленькое, кафе — очереди на целый квартал. Забитые досками витрины, разрушенные стены. При виде ран города сжималось сердце.
Тетка отчаянно беспокоилась, когда Даша уезжала «в город», всплескивала руками, когда та возвращалась в пальто с налипшими комьями грязи.
— Ты хоть не так часто езди! Понимаю, что надо, но… места я себе не нахожу!
И вот, на радость ей, Даша стала редко выбираться. И необходимость вылезать из трамваев отпала: они перестали ходить. А пешком двенадцать-пятнадцать километров на ослабевших ногах не очень-то прошагаешь.
Во время воздушной тревоги полагалось тушить любой «открытый огонь»: плиту, керосинку, примус. Чертыхаясь, с оглядкой — не пришел бы грозный дежурный — запрет нарушали: иначе обед не приготовить. Обед? Из чего готовить этот обед? Кисель из столярного клея считался деликатесом. А жмых — настоящая радость. Его можно было грызть и грызть, сосать потихоньку и очень долго.
Вечерами выходили за ворота. Вдали мелькали какие-то сполохи, тянулись клубы черного дыма, снизу ало и жарко подсвеченные. Пожары. В темное небо внезапно вонзались сверкающие стрелы прожекторов. Они стремительно двигались, шарили. Часто в перекрестье лучей плясал тонкий, словно игрушечный, стрекозиный силуэт. Кто-нибудь непременно бормотал: «Хоть бы сбили проклятого! Ишь, гады, разлетались».
Иногда взметывались дугой зеленые огоньки.
Как-то при виде этой зеленой цепочки старик Изот буркнул:
— Предатели! Своими бы руками придушил!
— Кто предатели? — спросила Даша.
— А вот эти. Что зеленые ракеты пускают, объекты указывают.
— Господи! — растерянно прошептала Даша. — Я как-то не понимала…
Разумеется, она слышала о ракетчиках — пособниках врага, но не связывала их с этими вот зелеными огоньками.
В конце декабря была, кажется, 342-я воздушная тревога. Кто-то назвал это число, невесть где о нем узнав. Потом тревоги прекратились. Уже в начале декабря они стали редки. А может, они и были, да о них не знали. На их окраине перестало работать радио. В городе-то оно работало, вызывая сильную зависть у окраинных жителей. Не было радио, электрического света, газет, топлива, воды в водопроводе. И не было — еды.
Уже порядочно времени они ощущали себя как бы на острове, куда лишь изредка прорывались люди из другого мира: командировочные, военные. Письма давно перестали прорываться. А те последние, что получили, удивляли непонятливостью писавших. В письмах звали приехать, сердились, что не отвечают, сетовали, что капуста кислая получилась неважная… Господи — капуста!
Выдались пять дней, когда в булочную не доставили хлеба. Совсем. Кто говорил, что у машин замерзли моторы, — стояли сорокаградусные морозы, кто — будто хлебопекарни остались без воды, поэтому прекратили выпечку.
У Даши с тётей, как и у многих взрослых, кроме кипятка, сдобренного солью, горчицей и лавровым листом (обманывали себя таким «супом»), пять дней ничего во рту не было. Детям растолкли остатки чудом раздобытого жмыха, сделали кащицу, давали понемногу. Няня Валя от голода как-то отупела. Два ведра утопила. Вторично вернувшись с пустыми руками, осела мешком на табуретке, сидела как потерянная, не отвечая на вопросы. Вскоре она эвакуировалась.
