когда поднимала, вертела, намывая, своего сынишку, каждый жест были плавны, сильны, гибки!
— Какая прелесть! — шепнула Даша тете.
— Естественность здоровой молодости, — отозвалась та. — Мы так отвыкли.
Только они и пошептались. Остальные женщины молчали, поглощенные созерцанием этой Афродиты. Именно Афродиты, возникшей из пены — не морской, а мыльной пены блокадной бани.
Через несколько дней опять удивительное зрелище: возле булочной стоял молодой, гладкий, толстощекий и румяный парень в милицейской форме. Он глядел на прохожих с испуганным, недоумевающим любопытством. А те пялились на него, как на диво. Оказалось, в Ленинград прислали милиционеров откуда-то из Сибири.
Как раз в тот день, когда любовалась невиданно-привлекательным милиционером, Даша увидела страшное, резанувшее по сердцу, ко всему, казалось, привыкшему.
В булочной девочка лет шести ползала на коленках под прилавком, сосредоточенно, ни на кого не обращая внимания, подбирала еле видимые крошки. Послюнит пальчик, ткнет его в пол на какую-то крошку-пылинку, чтоб пристала, и — в рот. Даша стала оглядываться: чья? Не бездомная ли? Да нет, непохоже. Бездомную непременно подобрали бы! Дружинники МПВО, комсомольский патруль — теперь уж нашлось бы кому подобрать бездомного ребенка.
С тяжелым сердцем Даша вышла из булочной, а навстречу грузовик. На грузовике гора трупов. Брезент сполз, торчат закостенелые руки-ноги, кто одет, кто совсем обнаженный. И опять мороз, мороз — налетами, рывками, не хочет расстаться с оставшимися в живых. И все еще люди гаснут как коптилки. Но много стало и ясных дней, в которых еще отдаленно и робко, но уже дышала весна. В ясные дни раздавалась громкоголосая, то звонкая, то тяжкая, стрельба.
Когда в первый раз после зимней тишины захлопало, загрохотало, Верочка сказала:
— Это стреляют зенитки, да? Значит, где-то фрицы летят? А я и нарочно не могу испугаться.
Но участились налеты, и люди уже оглядывались, бежали в укрытия, вновь обрели способность бояться. Радио и у них на окраине стало объявлять тревогу. Этак через раз, через два. Когда осилит, когда нет.
Несмотря на просьбы тетки сидеть дома, Даша выбралась на Невский. Где добиралась трамваем, где пешком. Трамвай-то тоже дистрофик: шатает его, он останавливается, словно собираясь с духом, и чудится — постанывает трамвайчик, вздыхает. Невский был грязный, замызганный. Бумажки на тротуарах, мусор. Разрушенные здания, торчат неровными зазубринами остряки стен. Возле вся почва бело-сизая от штукатурки. На многих стенах приклеены объявления: «Дешево продается мебель, платья, книги, сервизы, кухонная утварь». Это отъезжающие развесили.
Даша зашла в редакцию. Двух женщин только и увидела знакомых. Кто уехал, кто дома — слег совсем, мужчины — на фронте. И длинный перечень: умерли, умерли… О Петре вестей в редакции не было.
— Даша, поработаешь? Хоть немного?
— Дети там, — ответила она тихо. — А у меня… ноги не ходят.
Не настаивали, расцеловали только, напоив на дорогу кипяточком.
Но чудо росло, развивалось. И было это чудо — весна! Пришла уже открыто, распростерла свои объятия измученным людям. Горячее солнце ласкало лицо. Военные сгоняли лопатами и метлами воду с тротуаров. Бодро шли по улице девушки-дружинницы. Смотреть на них — отрада. И вдруг девушка в летнем платье, ярком, цветном. Ключицы торчат, как клавиши рояля, а на лице радость.
Город продолжал пустеть. Усиленная, прямо-таки бешеная эвакуация. Торопились побольше отправить на Большую землю ослабевших людей. Пока еще по льду. Но он вот-вот начнет таять. Очищали улицы от остатков наледи вместе со всякой грязью… И опять налеты, артобстрелы. Так и грохочет. Люди уверяли: это наши бьют по фрицам из Кронштадта. Пусть пошибче бьют!
Однажды сильно загрохотало. Даша как раз шла по улице. Прохожие вздрогнули, наладились бежать, но посмотрели на небо и заулыбались: «Да ведь это гром! Небесная артиллерия заговорила. Просто весенняя гроза!»
Как-то они с тетей сидели у «буржуйки». Дети спали. Вдруг сильно зашуршало за стеной. Послышалось легкое потрескиванье, шорох.
— Что это? — Даша подняла голову.
— Это в той комнате, — встревоженно сказала тетя. — Кто-то там двигается…
Соединенными усилиями приоткрыли двери (прикончив рояль, Даша туда больше не ходила, не осталось там ничего деревянного), посветили коптилкой.
— Смотри! — показала тетя. — Вон пласты изморози на полу. Кажется, вместе со штукатуркой. — И вздохнула с облегчением: — Оттаивает дом.
А в начале лета, когда жить стало неизмеримо легче, она скончалась совершенно неожиданно. Легла спать слабенькая очень, но в общем не вызывавшая тревоги своим состоянием, ставшим обычным, и не проснулась. Погасла ее «коптилка».
Завернув тетю в самую лучшую, какая нашлась, простыню, Даша, вместе с одной из соседок, отвезла тетю» на Санькиной колясочке к ближайшему моргу, там и оставила, мысленно попросив прощения. На гроб, на рытье могилы не было у нее ни средств никаких, ни сил. Вернувшись домой, села у стола и сидела отупевшая от горя. Внезапно блокадная тяжелая апатия снова навалилась на нее. Почувствовала: тормошат ее за плечи. Услышала Верочкин голос:
— Мама! Давай варить, Санька очень есть хочет! И я.
Дети стояли с двух сторон и гладили Дашу по голове.
И как раз на другой день Дашу — уже не в первый раз — вызвали в райсовет и настойчиво предложили уехать. Казалось, ни за что не хватит сил добраться. Но помогли люди — теперь уже почти или совсем незнакомые, — и собраться помогли, и преодолеть путь до Финляндского вокзала, а потом до Новой Кобоны. Сколько прекрасных, душевных людей попадалось на ее пути!
С Ладожского озера подувало, было прохладно. Чемоданов брать не рекомендовалось, разве один, небольшой, — мешки. Их бросали на катер с суши. Нередко кладь попадала в воду, и не всегда удавалось ее выловить. Долго заниматься вылавливанием было невозможно: спешка. Управлял катером матрос. Над катером, охраняя его, летели самолеты. Плыть было страшно. А уж когда увидели плывущее по волнам голубое одеяльце, детскую шапочку… кто заплакал, кто зажмурился. Идущий перед ними катер фашисты потопили. Прямое попадание бомбы… Когда уже ехали в эшелоне, обнаружилось, что у некоторых пропали, затонули все вещи. Одну девушку нарядили во что придется, кто что дал: переодеть ей было нечего, а единственное платье загрязнилось и порвалось. Как растерянно оглядывала себя девушка: кофта висит как на вешалке, юбка болтается! Чтобы юбка не упала совсем, пришлось веревкой подпоясаться…
Маленький поселочек в Алтайском крае. На крошечном льнозаводе Даша стала работать счетоводом. Носковы были первыми эвакуированными из Ленинграда.
Дверь избы, в которой их поселили, не закрывалась с утра до вечера: жители поселка приходили смотреть на ленинградцев.
Плотные, гладкощекие бабы разглядывали Дашиных ребят как диковину, с изумлением и жалостью качали головами:
— На кого ж вы, родненькие, похожи! Ай-яй-яй! Видать, и
