госпитале было заседание врачей и сестер по поводу субботника с привлечением населения, субботника по уборке нечистот. И уже был строгий приказ: выливать разрешается только в траншеи и в ямы.
В «Ленинградской правде» от 23 февраля — нет, никогда не забыть впечатления! — было опубликовано официальное сообщение о том, что в районе Старой Руссы нашими войсками окружена и уничтожена 16-я германская армия. С сентября месяца на Ленинградском фронте уничтожено не менее 273 тысяч немцев.
Газету кто-то принес «из города». Ее читали с благоговением, передавали из рук в руки. Прикосновение к газетному листу на Дашу подействовало так благотворно, что, прочитав газету от строчки до строчки, она вдруг заснула, сидя у стола, подпершись рукой. И краткий сон этот был сладок, а не мутно-навалившийся, он освежил ее.
Вдруг, ну не чудо ли, стали разносить письма. Где-то они лежали огромной грудой. Даша получила сразу целую кучу. Но весточки от Петра среди них не было. Еще и еще раз Даша перебирала пачку. Не было ни от Петра, ни от брата. Вернулось когда-то написанное ею письмо в Крым, с печатью: «Подлежит возврату. Оккупированная местность». Письма из Сибири, с Урала, из Москвы — ей, Петру, тетке. Сетуют, что нет ответа, но все-таки не так письма наивны, как были осенью, что-то стали понимать о жизни ленинградцев.
Бабка Дуня, «главный инженер», тоже получила письмо и… стала лихорадочно собираться в дорогу.
— Места наши, — радостно возвещала бабка, — так под немцем и не побывали, скажи на милость! Там кругом да поперек фронт, а мы в сторонке как-то оказалися! Надо, родная ты моя, вертаться!
— Могут и не пустить туда. Подождали бы… — советовала тетя.
— Да уж проберемся, как-никак дому свово достигнем! А ты, Дашутка, поехала бы с нами, а? — уговаривала она Дашу. — И с детьми, и с тетенькой, это уж само собой. Поедем, а?
— Что вы! Что вы! Тетя такая слабая, не доехать ей. А оставить — как же я могу?
— Бросить — это уж никак тебе невозможно, — соглашалась бабка Дуня, сокрушенно качая головой.
Когда-то плотная, крепкая бабка за зиму стала сухонькая и меньше ростом, но подвижности не потеряла. Сноровисто собираясь в дорогу, распределяла вещи: что с собой взять, что подарить, что бросить на произвол судьбы. Бранила дочь:
— Куда все посовала? Ни одного ножика не сыскать. В дороге, ты скажи, и зарезаться нечем будет.
Нюша плакала, боялась ехать (и оставаться не хотела), суетилась, забегала в комнату, не забыла ли чего нужного, с испугом присматривалась к сынишке. Вадик уже сидел неподвижной, закутанной чуркой на санках поверх узлов с вещами. Поглядывая на сына, Нюша, в свою очередь, ругала мать за то, что та накануне вымыла Вадика и, похоже, простудила его. Щеки у Вадика почему-то горели, хотя мороз в этот день был совсем небольшой. Мальчик держал в руках сухарь и не тянул его в рот.
Дашины дети стояли во дворе и смотрели на отъезжающих. Даша стала часто выводить детей на улицу. Верочку почти насильно выгоняла, чтобы хоть у крыльца постояла, подышала бы воздухом, размялась. Сейчас Верочка то и дело посматривала на сухарь в руках Вадика, а Санька глаз с сухаря не сводил. У обоих на лицах было недоумение: как можно не съесть сухарь, если его тебе дали? Наверно, Вадик и правда заболел.
Эвакуировавшимся надо было добраться до какого-то пункта, где их забирали грузовики и везли на Дорогу жизни.
И вот двинулись. Пошел косой снег, закрутился над санями, которые Нюша тянула за веревку, а бабка Дуня толкала сзади. Возле ворот санки застряли. Направляя их, бабка Дуня свалилась в сугроб. Тетя, сгорбленно торчавшая у крыльца, горестно вскрикнула, Даша сунулась вперед — помочь. Но бабка уже сама поднялась и навалилась на задок саней. Вскоре санки с поклажей и с торчавшим наверху Вадиком и две согнутые фигуры скрылись в снежной круговерти…
От беспокойства за бабку с ее семейством Даша несколько дней места себе не находила. Ей представлялись вереницы движущихся по льду огней. Идут, идут грузовик за грузовиком. И вдруг, прямо перед колесами, чернеет полынья. А впереди и за спиной взметываются столбы ледяной воды, — вражеский снаряд разорвался. Говорили, что на ледовой трассе каждые сутки подбирают детей…
Вдруг — когда это было? Наверно, в середине марта — ожило радио. Что-то оно пробормотало — все просто опешили — и замолкло, будто подавилось. Но уже через несколько дней оно принималось говорить по многу раз в сутки, прерывисто и косноязычно. Слушали его, блаженно улыбаясь.
Рассказывали, что по Невскому начали ходить трамваи. Как раз этому сообщению не очень-то верили. Как все-таки замысловато, почти нелепо устроен человек! Что война кончится 25 марта, верили, а что в центре уже идут трамваи, не верили. А россказням о том, будто в Ленинграде скоро начнут ходить конки, опять-таки готовы были поверить. Такая чушь: для конок нужны лошади. Да лошадь съели прежде бы, чем она сама увидела бы конку!
И вдруг появился трамвай у них на окраине. Он двигался медленно-медленно, буксуя и притормаживая, но двигался же! Все, кто шел мимо, останавливались и смотрели долго, внимательно, будто сроду такой штуки не видывали. Подходили и спрашивали нерешительно:
— Садиться можно?
Старик профессорского вида, тяжело опиравшийся на старинную трость, вздохнул и сказал горестно-ласково:
— Совсем мы, друзья, одичали. Ну да ничего, теперь-то уж выживем!
Великое произошло событие: заработала баня. Даша с тетей повели туда детей. И там случилось сразу два чуда. Одно чудо — сама баня, теплый воздух, божественно теплая вода, освобождение кожи, каждой клеточки тела от зимней заскорузлости, ощущение легкости — вот-вот взлетишь! И второе чудо, лучезарное и потрясающее, — молодая дружинница с Дороги жизни.
Было ей лет, наверно, двадцать с небольшим. Она рыдала в голос и твердила:
— Почему мой сын похож на обезьяну? Вот я пойду к Сидорову и скажу ему: «Почему мой сын похож на обезьяну?» Просила его: отпусти в город поглядеть на своих! А он: подожди да подожди. Вот и… почему мой сын похож на обезьяну?
На скелетообразного, лет пяти, должно быть, человечка с торчащими надбровными дугами, с обтянутыми кожей ребрами, с тонкими, как палочки, ручками и ножками, угрюмо-равнодушного и безмолвного, скорее напоминавшего не обезьяну, а паучка, никто из блокадниц не обращал внимания. Вид его был привычен — что поделаешь, большинство детей так выглядело. Все смотрели на мать паучонка. Она была прекрасна, ослепительна! Крутые бедра, округлые полные груди, стройная спина, высокая шея. Каждое ее движение,
