удовлетворенно: «Ты делай, Дарь-Иванна, делай, чо надо. А я покуда посижу». — «Сидите, сидите, Павел Яковлевич, — говорила Даша. — Я вам всегда рада».
Услышав Дашин вопрос, Трошин слегка дернул плечом, еще помолчал, помялся, уперся взглядом в бревенчатый, с висюльками пакли потолок и произнес удрученно:
— Хотят сдать под суд.
— Кого?
— Мою личность. Сугубо мою.
— Вас под суд? За что?
— Якобы я веревку украл. Из конопляной пеньки. И на что мне та веревка?
О том, что кто-то стащил со склада длинную, хорошую веревку, Даша уже слышала.
Как всегда выспренне, но несколько вяло Трошин пофилософствовал о том о сем и опять замолк, тоскливо помаргивая.
— Павел Яковлевич, а веревочку-то вы… прибрали? — осторожно спросила Даша.
Лицо у Трошина жалко сморщилось, он тяжело вздохнул и признался:
— Прибрал…
— Отдали бы!
— Виниться мне на осьмом десятке? Вроде оно несподручно.
— А вы бы ее подбросили к сараю. Будто нашлась.
— Так энта веревка, будь она трижды неладна, мне в хозяйстве способная…
Теперь Даша вздохнула. И досада ее разбирала: государственное добро тащить — куда это годится? И жаль ей было старика, грустного, поникшего, слабого физически и, как выяснилось, в нравственных устоях не слишком твердого, но доброго, отзывчивого, ни к чему не равнодушного и в чем-то очень чистого.
Давно прошло время, когда доброхотно приносили Даше горшки с молоком и творог в тряпице. Теперь и за деньги-то редко-редко удавалось купить молоко, сметану, яйца, все за «ремки», за «шмотки». А шмоток осталось так немного, что и без насмешливых указок Осинкиной Даше приходилось осторожничать. Входивший в Дашино положение Трошин изъяснялся по этому поводу так: «Поскольку со всей очевидностью у Дарь-Иванны фабрики вещевых изделий нетути, а ребятёшек, да и свою, по сути дела, личность, обрядить во что-то требуется, то где ж ей напастись для промена, чтобы, значитца, ненасытное наше бабьё достигло удовлетворения?» Худо пришлось бы Верочке и Саньке, если бы не продавал Трошин Даше молоко и яйца за деньги, да еще по цене почти государственной. И, уходя от Даши, он не набивал карманы брюквой из мешка, стоявшего в сенях, как делали это другие. Впрочем, и брюква и репа в тех местах за еду не считалась, так, погрызть для забавы, вроде семечек. Но для Даши паренная в русской печи брюква была настоящим обедом. Большой кусок «пашни», поселкового огорода, Даше отвели сразу со всем, что там росло, так что в картошке и овощах она не нуждалась. Поселковые бабы дивились, что Даша «стряпает брюкву», пробовали, качали головами: «Вишь ты! И даже вкусно». Кое-кто тоже стал парить брюкву. Даша гордилась: «Чему-то и я научила». А уж сколькому научили ее! Закатывать в печь на всю ночь тыкву, начиненную калиной, сдобренной медом. К утру внутри тыквы поспевало такое «варенье», что дети оторваться от него не могли. Рубить чащу научилась не только Даша, а и Верочка. Даже на «тырло», место для танцев и песен за околицей, Даша иногда наведывалась, правда песни там не кричала, а только слушала.
Помаявшись и потосковав дня два, Трошин все-таки «нашел» под амбаром злополучную веревку, чему Даша была рада чрезвычайно. Но вечерние гостеванья старика у Даши прекратились. Оба об этом сожалели, но ничего не поделаешь. Идти-то Трошину пришлось бы теперь не к Даше, а к Черничихе, бабе на редкость беспокойной и суматошной.
Завернули такие морозы, что жить в Дашиной половине избы стало попросту невозможно. Неухоженной оказалась эта половина: засыпка завалинок небрежная, щели затыканы паклей без старания. Когда-то изба целиком принадлежала Черниковым, потом половину они продали, а купивший ее уехал, продав или просто отдав свою половину льнозаводу. Так и пустовала эта половина, пока не поселили туда Дашу. В избе и так холодина, а Даша еще и дров, кроме мелкой чащи, запасти не сумела. Вот и пришлось ей с ребятами переселиться в большую, основную половину избы, к Черничихе на постой. Даша перетащила в подпол Черничихи свой запас картошки и овощей, платила за жилье и за молоко, так что вполне сносно устроились.
Анна Пантелеевна Черникова, мать двоих сыновей — Петьки и Федьки, пятнадцати и четырнадцати лет, — была женщина приземистая, верткая, какая-то вся скукоженная и до того заполошная, как говорят в Сибири, что заполошность эта в ней так и сквозила — и в губах, тревожно искривленных, и в морщинах на лбу, и в глазах, небольших, прищуренных, глядевших с острым испугом и ожиданием чего-нибудь да неладного, и в быстром, крикливом голосе, и даже в скособоченном, наспех повязанном платке. Лет, судя по возрасту мальчишек, было ей не больше тридцати семи — тридцати восьми, в деревнях замуж выходят рано, но скажи, что Черничихе сорок пять, так в самый раз, да и сорок девять — тоже поверишь.
Погодки Петька с Федькой, оба долговязые, худые, вихрастые, на мать даже отдаленно не похожи, видно, в отца удались, работали, как взрослые, на самых тяжелых мужицких работах. Настоящих-то мужчин в поселке не было ни единого. Протезному Осинкину и сорока еще не было, и был он вполне ничего, но за него жена любой сопернице шею бы свернула. А кроме Осинкина — директор-язвенник, на ладан дышит, и старик Трошин. Так что подростки не только в работниках, а и в полюбовниках подчас в шестнадцать лет обретались.
Нелегкая работа нрав братьев Черниковых не утихомирила. Были оба озорники, смешливые и ребячливые, норовили сбежать и подраться, летом и ранней осенью поболтаться в речушках, пошататься в согре, погонять на выгоне за поселком латаный-перелатаный мяч и просто на печи поваляться.
Даша мальчишек жалела, особенно Петьку. Был он приставлен к коню Егорке возить тресту и всякую кладь.
Сочувствуя мальцу, Трошин философствовал:
— Лошадь энта, по прозванью Егорка, шибко суровая. Сугубо богопротивная животина. Такова моя беспорочная мнения. Одним словом, не коняга, а чистое убивает во!
Выехав в райцентр с утра, Петька, случалось, добирался домой только к вечеру. Не потому, что так задери живали его в райцентре дела. Просто Егорка отказывался идти. Но отнюдь не от слабости. Главная черта Егоркиного характера, как считал Петька, была подлая хитрость. Похоже, Егорка издевался над парнишкой. Попадая в руки Трошина, он тоже вредничал, но сильно пакостить не смел.
В сани, хоть и пустые, Петька уже не садился. Брел позади Егорки и бил его по бабкам то одной ногой, то другой, лупил кулаком по крупу, хлопал рукавицами по хвосту, обламывал об Егоркины бока не один прут. Никакие меры воздействия не помогали: конь еле двигался, а то и вовсе замирал в
