Пана Сизых, молодая, очень красивая женщина. Было у нее двое детей: пятилетний Васька и шестимесячная Липочка, которой наградил ее муж, приехав на короткую побывку по случаю геройского подвига и легкого ранения. Отпустили его по ранению, но поселковые твердо считали, что в награду за подвиг, в дополнение к медали.
Даша с Паной очень дружила, восхищаясь ее сердечностью и какой-то особой разумной стойкостью. Да и наружность у Паны была — залюбуешься.
— Право слово, с тебя картину писать, — говорила Даша, когда возвращалась Пана с проруби, от мороза румяная, как заря, два огромных полных ведра на коромысле, и хоть бы чуть согнулась.
— Пря-амо! — улыбалась Пана. — Уж ты скажешь!
Вечерами Даша вместе с детьми часто сиживала у Паны. Беседовали часами, занимаясь вязаньем или шитьем, и всегда находилось о чем.
Сильно ревновавшая Черничиха бурно негодовала:
— И чо ты там потеряла, у Панки энтой? Сидела бы дома. Или хоть Санечку на меня б оставляла. Еще навыкнет малой базлать, как тот Васька непутевый. Что твой бес, горлопан, прости господи!
«Базлал» Васька и в самом деле поразительно. С утра до вечера глотку драл по всякому поводу и без повода. Здоровый, крепко сбитый мальчонка — и чего ему не хватало? Такой же крикучий, только с более грубым голосом, проживал в поселке козел.
— Без толку базлает козлище, — меланхолически замечал Трошин. — Все одно, как Паны Сизых наследничек.
Случалось, они на весь поселок голосили одновременно, козел и Васька. Тогда Верочка говорила с улыбкой:
— Слышь? Оба базлают. Дуэт.
А дочка у Паны была, наоборот, очень спокойная, вся кругленькая, как спелое яблочко, и очень похожая на мать.
И вот эта красавица Пана получила похоронную на мужа. Глаза у нее, вдруг ставшие огромными, провалились на почерневшем лице. И немота на нее напала. Вокруг Паны причитали, рыдали, она же слезинки не уронила, слова не вымолвила. Две ночи Даша ночевала у подруги, просидела, тихонько плача, над ней, истуканно лежавшей на спине, вперившей в потолок сухие, бессонные глаза. Так же молча она ела и пила, явно для того, чтобы не пропало молоко — питание дочки.
С необычной для нее тихостью Черничиха напутствовала Дашу:
— Ступай к ей, ступай, присмотри. А то как бы чо не случилося… Эко баба закаменела, хучь бы кричала, тогда ничо, а токмо худо, ой худо! Ребят твоих догляжу, не сумлевайся!
Корову, кур и поросенка обихаживала дальняя тетка, приходила с другого конца поселка.
Три дня Пана пролежала в немоте и недвижности, а на четвертый встала и стала торопливо собираться. Сквозь зубы поведала еле слышно, что пойдет к родным мужа справить поминки.
— Да как же ты пойдешь? — ужаснулась Даша. — Ведь дотуда километров тридцать. И в горы! Паночка, не ходи! А вдруг мороз шестьдесят градусов?
Но Пана, оставив Ваську с теткой и бросив Даше: «Спроведывай парня», завернула потеплее дочку, потуже подпоясала полушубок и упрямо ушла с котомкой на плечах. Через неделю она вернулась, такая же неулыбчивая и сухоглазая, но хоть разговаривала скупо и односложно. На Дашины расспросы, как шла, как кормила дочку на стуже, отвечала:
— В тепле кормила, ночевала. С ребенком… по такому делу… везде пустят.
«Да кто ж не пустит такую красавицу с похоронкой в руке?» — думала Даша.
Вскоре после возвращения Паны от родственников начался большой снегопад с потеплением, и вдруг — будто из самого глубокого сугроба вылез! — самолично объявился в поселке… муж Паны, Николай Сизых.
По-будничному просто свершилось это чудо. Прибежал со двора Васька — сопли до самого подбородка — и крикнул простуженно:
— Папка пришел!
Старушка соседка, пришедшая к Пане за солью, замахнулась на Ваську веником:
— С ума спрыгнул?
Васька привычно пустил руладу — начало базлания, по никто уже не обращал на него внимания. Не до него было. На пороге стоял сам Николай Сизых, весь в снегу, с рукой на перевязи.
Старушка охнула и закрестилась. У Паны широко распахнулись глаза и тут же прикрылись веками, она стала падать навзничь. Могла бы и ушибиться, если б, рванувшись стремительно, не подхватил ее муж здоровой рукой.
Очнувшись, Пана плакала несколько часов подряд: все скопившиеся внутри слезы выплескивала. Плакала и сияла одновременно.
Дверь у Сизых ходуном ходила: весь поселок в избе перебывал, дивясь и ликуя. Оказывается, упал Николай Сизых, в бою пулей сраженный, и посчитали его убитым. А потом подобрали санитары другой части.
Васька ходил с напыщенным видом, от гордости выпятив живот, на других ребят поглядывал свысока и даже базлать почти перестал. Вернулся ли он к своей надоедливой привычке, Даша с детьми уже не узнала. Неожиданно пришел на имя Дарьи Ивановны Носковой вызов из редакции газеты, находившейся в городе. Откуда-то редактору стало известно, что живет в районе эвакуированная из Ленинграда журналистка. Директор льнозавода задерживать Дашу не стал. Да и не имел права: работала Даша не по специальности, а за газетой — крайком партии, чего уж там!
Повез Дашу с ребятами и скудным ее скарбом Павел Яковлевич Трошин, но не до самого города, а лишь до «трахта», откуда добираться нужно было еще километров полтораста.
Провожая своих квартирантов, Черничиха вцепилась в Саньку и завыла:
— Дрюлечка мой! И на кого ж ты меня покида-аешь?
— На кого? Да на собственных ваших сынов, — говорила ей Даша. — Будет вам, Анна Пантелевна. Спасибо, спасибо за все! До свиданья, мальчики дорогие!
Петька и Федька торчали у крыльца с задумчивым видом. Они уже набили карманы Верочки и Саньки тыквенными сушеными семечками и не знали, чем еще выразить свое расположение.
Трошин поправил на голове шапку и торжественно, как всегда, произнес:
— Высшее, к примеру, соображение мне подсказует, что ты, Пантелевна, хоть баба и сильно заполошная, но поскольку родных сынков имеешь, то никакой тебе несвоевременной кручины не предвидится. Покуда Петруха подрастет до кондиции, война проклятая кончится. А Федьке тем более на фронт не попасть. Отдай Дарь-Иванне сынка и кончай свою комедь побыстрее.
— Молчи, дурень облезлый! — визгливо окрысилась Черничиха. — Предвидится — не предвидится… Без мово дрюлечки никакой мне услады не предвидится с моими-то залётами. Это в твою башку вступает ай нет?
Вез их Трошин на том самом «богопротивном» Егорке, который так изводил Петьку. Поначалу все шло хорошо. Трошин — не Петька. Чуя возницу опытного, Егорка трусил себе неспешной, но безостановочной рысцой. Изредка старик вертел над ушами коняги кнутом, покрикивал фистулой:
— Давай, блудница, не пребывай в рассуждении!
— Павел Яковлевич, — усмехнулась Даша. — Егорка-то конь, а вы его ругаете… — чуть не сказала: «Как свою
