сторону спасительно мелькавших ярких глазков и… провалилась в снег по пояс. Вылезла и прохрипела:
— Не тут въезд…
Мученье! Теперь они не гнали кобылу, нарочно двигались потихоньку, до рези в глазах вглядываясь в обочину, нет ли признаков въезда. Но все замело-перемело и выглядело удручающе одинаково. То та, то другая бросалась в сторону. И безнадежно проваливалась в сугроб. Не было въезда, да и все! Хоть вешайся, да только не на чем.
Катя опять завыла. Дети стали ей вторить.
— Ну вас к дьяволу! — заорала Даша. — Не может въезда не быть! Не может!
«Где-то, конечно, он есть, — билась испуганная мысль. — Но ведь деревня часто тянется на семь километров, и всё один порядок изб… Вот уж заведено-то!» И вдруг — неописуемое счастье! — метнувшись в который-то раз в сторону, Катя не нырнула в сугроб: твердое под ногами! Тяжело дыша, она кинулась обратно, схватила под уздцы лошадь…
В первой же окраинной избе перед ними распахнули двери. При надвигающемся буране и всякого путника пустили бы на ночлег. А уж с лошадью — лиходей с лошадью и санями не шастает — двух женщин, да еще с детьми, приютили бы хоть в какую погоду.
Едва Даша начала стелить на полу одеяла, — эти многострадальные ленинградские одеяла, ватное и шерстяное, уже здорово обтрепанные, побывавшие в стольких переделках, — чтобы уложить детей, как за стеной избы завыло, засвистело с бешеной яростью. Через печную трубу, через заиндевевшие стекла, сквозь какие-то щели проник этот дикий шквал звуков. Разразился буран.
Когда снаружи грянуло, завопило и даже вроде заулюлюкало злобно, Катя часто закрестилась. Потом полезла в свою котомку, вынутую из саней и внесенную в избу, достала несколько колобков из белой пшеничной муки, протянула по штучке ребятам и Даше.
— Ой, спасибо! — обессиленно прошептала Даша. — А я утром картошки сварю. У меня осталось немножко мороженой, но я у хозяйки куплю хорошей.
Который день не видавшие хлеба дети грызли Катины колобки с наслаждением. Санька даже улыбнулся сонно, но во весь рот.
Утром все сверкало и сияло, будто бурана и век не бывало. И куда он унесся? Легкий морозец бодрил, дышалось легко.
Хозяйка избы, молодая, но уже вдовая, мать сопливой, лет шести девчонки, накормила их свежей картошкой и все гладила по голове Саньку, с грустью глядела на Верочку. Денег ни за ночлег, ни за картошку не взяла: «Чего уж там…» Даша поняла, о чем подумала женщина: «Может, и твои уже без отца», и сердце у нее екнуло.
Поехали дальше сытые, отдохнувшие и ободренные. Двигались тем же манером: дети и бочонки в санях, сами пешим ходом.
Новое испытание, для Даши совершенно неожиданное, настигло их посреди дня.
— А ведь мы до городу не доедем, — вдруг объявила Катя.
— Почему-у? Бураном ведь и не пахнет.
Отчаянный, до полного обалдения страх перед бураном Даша Кате простила. В застольном с хозяйкой разговоре выяснилось, что Катя из предгорного района, буранов у них не бывает, а настращали ее «черными» сверх всякой меры.
— А потому, — флегматично объяснила Катя, — что не жрамши лошади не дотянуть. А сено она приела. Я, конешно, виноватая. Недоглядела. Распрягла да и привязала под навесом около саней. Не остереглась. Было бы маленечко ей подкинуть, а я… А она йист и йист. За ночь всю сену и сожрала.
Внезапная говорливость молчуньи Кати прямо-таки сразила Дашу. Вишь разболталась. Но в санях и верно было почти пусто, под ребятами, закутанными в одеяло, шуршали какие-то остатки.
— Что же делать? — спросила Даша. — Может, купим где-нибудь по пути? Но у меня с деньгами…
— Ку-упим! — Катя скупо усмехнулась. — Где ж яго тут купишь? — Помолчала и промолвила деловито: — Надо, однако, сенца промыслить. А то не дотянет с пустого брюха.
В поле стояли кое-где неубранные стожки. Увязая в снегу, проваливаясь, Катя к ним брела, надергивала охапку и совала эту мерзлятину в торбу, подвязанную под лошадиной мордой. Кобыла фыркала, неохотно подцепляла губами.
— Как зовут твою лошадь? — уныло спросила Даша: из-за бурана до сих пор не удосужилась узнать.
— Да Герцогиня.
— Пышное какое имя! — рассеянно подивилась Даша.
Вчера, осознав, что они в безопасности, спаслись от бурана, она почувствовала, что ноги у нее вот-вот отвалятся. За ночь ноги отдохнули, а сейчас опять заныли. Ходок Даша была неплохой, но столько шагать, да еще по снегу и в изрядно стоптанных валенках…
— Прямо! — ответила Катя и отвела лошадь к обочине.
Даша оглянулась: что такое? К ним приближался воз с сеном. Огромный, как дом. Вожделенным видением воз проплыл мимо. И сейчас же Катя стремительно кинулась вслед с широко распростертыми руками. Рванула, сколько хватило сил, бегом отнесла большую охапку в свои сани.
Минут через двадцать — еще воз. Куда-то сено возили на их великую удачу.
— Давай и ты! — буркнула Катя. И Даша послушно бросилась за возом.
Если бы года два назад кто-нибудь сказал Даше, что будет она на заснеженном тракте воровать сено, она бы, наверно, расхохоталась. А сейчас она это делала и, хватая чужое, не испытывала ни малейшего стыда. Лишь одно ее слегка беспокоило: «Заметит возчик — не огрел бы кнутом…» Но, к счастью, никто их проделок не обнаружил.
Подкрепившись добрым сеном, Герцогиня бежала резво. Еще раз переночевали у стариков, чьи сыны воевали. Тут уж старик наговорился с Дашей о положении на фронтах, о международной политике. Дети крепко спали на кровати, куда уложила их старушка. На лавке зычно храпела Катя. «Простудилась, должно быть», — думала Даша, готовая руками раздирать слипающиеся глаза. Наконец старуха шумнула на мужа:
— Дай отдохнуть человеку, имей совесть!
Когда въехали в город, Даша разузнала у прохожих, где находится редакция.
— Энто, значит? — показала Катя кнутом.
— Конечно! Конечно! Видишь, табличка на двери? Стой! Приехали!
Но остановила Катя свой транспорт не у подъезда редакции, а за углом, в переулочке. Помогла Даше снять вещи, ссадить детей. Вдруг, насупившись, сказала угрюмо, будто и не она бедовала вместе с Дашей и дважды угощала детей пшеничными колобками:
— Давай расплачивайся!
Даша открыла чемодан, достала вязанку и блузку. Катя проворно оглянулась, поспешно, будто боялась, что отнимут, схватила вещи и стала прятать их за пазуху.
— Катя, ну что ты! — грустно и с жалостью сказала Даша. — Постой секундочку!
Катя настороженно нахмурилась:
— Чо надо?
Даша развязала мешок, порылась в нем и вытянула старенький атласный бюстгальтер.
— Вот! Возьми еще! Мал тебе, наверно, будет. Но сменяешь или… подаришь.
Молча и жадно Катя сунула и бюстгальтер за пазуху. Бросилась коленями в сани, хлестнула Герцогиню. Уже отъехав, крикнула:
— Щастливо
