заинтересованности, — до нас дошли слухи, что детсаду номер пять не отпускают дров. У них очень холодно.
— Пя-атому садику? — протяжно выдавил из себя председатель горсовета. — Там заведующая — преступница. Ничего ей не дам.
— Неужели? — удивилась Даша. — Какое же преступление она совершила?
— Лошадь уморила! — Одутловатые щеки сидевшего напротив нее человека налились сизой краской.
Ей представилась заведующая — из эвакуированных — молоденькая, прехорошенькая, завитая барашком, очень живая и энергичная, но основательно наивна я и насквозь городская. Да, что-то она мельком слышала о павшей в детсаду лошади…
А сегодня рано утром, когда привела Даша Саньку в детсад, эта погубительница лошади бросилась к ней:
— Дарья Ивановна! Дрова кончились! И не везут, не могу добиться. Не дает горсовет. Похлопочите, умоляю!
— Почему не дает?
— Говорят, мы свой лимит истратили. Не раздевайте детей! — крикнула она воспитательницам. — Пусть в пальто идут в группы.
И вот Даша на приеме у председателя горсовета, надо было взять кое-какие сведения для статьи.
— Нарочно уморила лошадь? — деловито осведомилась Даша, стараясь не улыбнуться.
— По крайней своей глупости! Напоила неостывшую. Завшу эту надо под суд отдать. Лошадь! Да вы понимаете, какая это ценность в военное время?
— Понимаю, понимаю. Надо судить, так судите. А дети при чем? Они-то за что страдают? В этом садике сплошь дети фронтовиков. Каково их отцам узнать, что ребятишки здесь, в тылу, мерзнут? — Мысленно она видела, как дети в накинутых пальто жмутся к круглой железной печке, словно озябшие птички. Сопят простуженно, а Санька и кашляет… — Лошадь-то, наверно, была не из молоденьких?
— Еще молодую кобылу этой дуре доверять? Вы что! Кляча, конечно. А все равно большая государственная ценность. А эта… гм!.. ма-де-муа-зель ее погубила.
— Кажется, там заведующая из городских. Откуда ей знать, как обращаться с лошадью.
— Не знаешь, так узнай, черт возьми! Под суд! Под суд!
— Конечно, отдавайте, если надо. Но дети-то, дети! Чем они виноваты? Их отцы…
— Сейчас во всех детсадах дети фронтовиков! — сердито перебил председатель.
— Нам сообщили, и мы это дело так не оставим. Так и знайте, Иван Афанасьевич! Если сегодня к вечеру не доставят им дров, будем писать о том, что по вине горсовета и так далее…
Простился с Дашей председатель без особого дружелюбия. А когда вечером она прибежала за сыном, во дворе детсада громоздилась гора «швырка». Заведующая сияла, печи жарко топились, дети бегали в одних платьях и курточках.
«Я воспользовалась авторитетом газеты в личных целях», — с усмешкой подумала Даша. А, ерунда! Какие там «личные» цели? Не было бы в том детсаду Саньки, она так же ратовала бы за дрова для садика. Дети не должны мерзнуть. Приходится слышать выражение «чужие дети». Да разве бывают дети — чужие? Просто не тобой рожденные. Всегда больше всего на свете она любила детей. Видно, правду говорят, что существуют женщины трех типов: женщины-жены, женщины-любовницы и женщины-матери. Так уж они природой запрограммированы. Сама она безусловно принадлежит к третьему типу. Впрочем, Петр никогда не считал ее плохой женой. Хозяйкой, правда, была она не слишком удачливой. «Неумеха ты моя!» — говорил Петр ласково. А тетя добавляла наставительно: «Когда жаришь картошку, только о картошке и надо думать. Иначе случится неизбежное: подгорит…»
И что бы Даша ни делала — ездила на «объекты», разговаривала с самыми разными людьми, писала очерки и заметки, сидела на совещаниях, спорила с кем-нибудь, ела наспех в столовой, — мысли о детях не оставляли ее, таились в глубине сознания неотступно. При первой возможности она мчалась в детсад. Случалось ей туда забегать и среди дня, если бывала по делам в том конце города и если довелось перед этим побывать в исполкомовской столовой. Свой пропуск туда она большею частью оставляла Верочке, чтобы дочка пообедала там после школы, но иной раз брала с собой. В стареньком своем портфеле вместе с блокнотами, ручкой и карандашами Даша всегда носила две пол-литровые банки — на всякий случай. В столовой съедала суп, а второе и третье перекладывала в банки. Она бы и суп отнесла детям, но надо же было и самой чего-то поесть среди дня, а то и работать не сможешь. Пока еще доберешься до сваренной Верочкой картошки или похлебки.
В детсаду Даша усаживала Саньку на скамейку в вестибюле и доставала из портфеля банки, красную пластмассовую пиалку и чайную ложку. Когда в пиалку накладывала, а когда просто держала перед сынишкой банку с пюре и кусочками мяса. Ел он медленно и старательно, явно продлевая удовольствие. Светлые волосенки на лбу становились от усердия влажными.
Однажды Даша обратила внимание на мальчика. Маленький, очень грязный — на щеках сероватые разводы, курточка в пятнах, — он стоял в нескольких шагах от них и смотрел пристально.
Санька покосился на мальчика и зашептал:
— Дадим ему немножко, вон стоит. А то он меня побьет. И, во-вторых, у него нет мамы.
— Мальчик, пойди сюда! — позвала Даша.
Тот неуверенно приблизился.
Картошку с мясом и бутерброд с колбасой Санька уже съел. Но за кисель только принялся, и еще оставался бутерброд с сыром.
— У тебя своей ложечки нет? — спросила Даша. — Ну, ничего, ты Саниной. — Банку с киселем она протянула мальчику вместе с бутербродом и ложкой: — Покушай с нами, пожалуйста. Да ты сядь, сядь, удобнее будет.
Он послушно присел на скамью и стал есть торопливо, с жадностью, опустив глаза. «И что ж они такие голодные? — подумала Даша. — Ведь кормят в садике совсем не плохо. Впрочем, чего-то другого всегда хочется. Дети…»
Мальчик откусывал от бутерброда, жевал и заедал киселем. Кончив есть, облизал ложку и, вздохнув, протянул ее Даше вместе с банкой.
— А… где твоя мама? — осторожно спросила Даша, стыдясь своего вопроса. Все-таки не удержалась, может, Санька ошибся?
— Подохла, — буркнул мальчик. Прислушался, оживился и крикнул хрипловато-простуженно: — Младшая группа пообедала! Айда чашки вылизывать! — Соскочил со скамейки и убежал.
У Даши сжалось сердце.
— Но ты не вылизываешь чашки? — спросила она сына. Когда мальчик вскочил, Санька тоже дернулся.
— Конечно вылизываю, — последовал спокойный ответ.
— Господи! — прошептала Даша. Но бранить сынишку не стала — чего уж там! Обтерла ему платком перемазанные подливкой щеки и расцеловала на прощанье.
Вечером, придя за сыном, она расспросила заведующую детсадом про мальчика, которого они угостили. Мать мальчика, эвакуированная, действительно умерла от воспаления легких, отец на фронте, мальчик остался с дряхлой бабушкой. На днях его поместят в детский дом.
Постоянно Дашу томила тревога за сына. «Как он там, мой маленький, мой крошечка? Что сейчас делает? Копается в снегу во
