на лету. Побежать поглядеть — сам бы на бегу не околел… Внезапно туман отходил, прояснивало, и тогда все вокруг сверкало, будто бриллиантами усыпано.
Случалось, по тракту шли верблюды. Они шествовали, гордо откинув голову, презрительно сомкнув мясистые губы. Из широких вывороченных ноздрей вырывался пар и облачком овевал скептическую морду. Косматые горбы колыхались. Верблюды — ни дать, ни взять, ожившие статуи — вышагивали неторопливо и мерно. И так же мерно шагал впереди вереницы верблюдов узкоглазый монгол в меховой шапке, в длинном теплом кафтане, с руками за спиной, горизонтально державшими тонкую палку или трость и длинный поводок переднего в процессии верблюда.
Все дети — и Дашины тоже — выскакивали за ворота в наспех накинутых шубейках, пальто, шалях, приплясывали на морозе, оглашая воздух воплями изумления, таращились на невиданное зрелище.
Откуда-то с монгольской границы двигались эти корабли пустыни. Если бы появился на «трахте» настоящий корабль на колесах, или подводная лодка, или старинный парусник, Даша не удивилась бы: жизнь казалась совсем нереальной. Кончится мерзлая картошка — и что тогда? Конечно, пойдет она в ближайший сельсовет, будет просить, требовать, ругаться… Пока допросится… И не устарел бы «вызов»…
Проносились по тракту грузовики, неслись, не замедляя хода, а саней — ни единых. В тщетном ожидании прошло дня три, показавшихся Даше вечностью. Мороз не ослабевал.
И вот — свершилось! Сумеречным застывшим, угасающим вечером неожиданно въехал в ворота огромный серо-зеленый, весь заиндевелый грузовик. Шофер, молодой парень в военном полушубке, белозубый, кирпично-красный от здоровья и от мороза, вылез из кабины, заскочил в кухню и объявил весело:
— Здравия желаю! Заночую у вас, товарищи, ага? Вольготно распахнув полушубок, он уселся на лавке у топившейся денно и нощно — иначе не выживешь — огромной плиты, дул из кружки, плотно охваченной ладонями, кипяток, кем-то ему налитый, крякал удовлетворенно.
Надежда загорелась в Дашином сердце. Она подсела к шоферу, сказала проникновенно:
— Послушай, довези ты меня с ребятами до города! На машине это часа два, ну два с половиной. Довези! А? Пожалуйста! Прошу тебя! — Она рассказала ему про свои обстоятельства, показала вызов из редакции, заглядывала умоляюще в лицо парня, твердила: — Я заплачу́, заплачу́!
— Деньги, они что ж… Мусор! — мямлил парень, посматривая, впрочем, на Дашу вполне благожелательно.
— Так я тебе не деньги, я тебе водку дам! — воскликнула Даша. — Есть у меня пол-литра.
Эту драгоценность, заботливо укутанную, чтобы, избави боже, не лопнула невзначай бутылка, она хранила давно. Как выдали по карточкам, так и спрятала — на особый случай. Водка была валютой, куда там «ремки». И вот пригодилась, «особый случай» настал.
При слове «водка» парень оживился.
— А что? Это дело! Почему ж и не свезть? В самделе какие-то два часа, и ты в городу… Эти, что ль, твои? — Он осмотрел приткнувшегося к Дашиным коленям Саньку и остановившуюся в нескольких шагах Верочку.
— Мои! Мои! Так договорились? — трепеща от радости, спросила Даша.
— Ну. — Помедлив, парень промолвил с развязностью, слегка нарочитой: — Ты вот чего, деваха, — при наличии двоих детей такое обращение было явно некстати, да это все без важности, — ты вот чего… Ты мне ее сейчас дай, эту штуковину. Согреться больно охота, как есть наскрозь промерз. А чуть рассветет, мы это самое… и двинемся.
И тут Даша сотворила неслыханную, непоправимую глупость. Она достала из чемодана и, улыбаясь, протянула шоферу заветную бутылку.
— О, вот спасибочки! — Парень незамедлительно хлопнул ладонью по донышку бутылки, освободив ее таким образом от пробки, затем бережно налил в кружку водки и опрокинул ее в себя. Поставил пустую кружку на стол, полез в карман, достал сверток, развернул, оказалось — сало. Парень аккуратно отрезал чьим-то лежащим на столе ножиком два шматка, один потолще, другой потоньше, и протянул их детям — потолще Верочке, потоньше Саньке.
Дети застеснялись, посмотрели на мать.
— Берите, попутчики! — ободрил шофер.
— Скажите спасибо! — велела Даша.
Взяв сало, дети отошли в сторонку и стали есть. Даша сидела на лавке.
— Тебе налить? — спросил шофер.
— Что ты! Я не пью.
Он вылил в кружку остатки, выпил глоточками, уже без поспешности, закусил салом и тут же, на лавке, завалился спать.
Впоследствии Даше вспомнилось, что, когда принесла она водку, одна из женщин повернулась от плиты и, кажется, хотела что-то сказать, но ничего не сказала, снова нагнулась над своим варевом. Подружиться ни с кем, поглощенная своей бедой, Даша за эти дни не успела.
Шофер заснул богатырским сном, возившиеся у плиты женщины потянулись с кастрюльками в руках в комнаты. Увела детей и Даша. От волнения она почти не спала. Едва забрезжил рассвет, разбудила детей (Санька, впрочем, снова сонно кувырнулся на одеяло), пошла в кухню и растолкала шофера:
— Не пора ли ехать?
Тот сел, потер ладонями щеки:
— И то…
— Я живо-живо, — заторопилась Даша. — Сейчас ребят одену. Уж варить картошку не буду — не помрут.
Шофер помычал неопределенно и вдруг брякнул осипшим со сна, а может с пол-литры, и виноватым голосом:
— Слушай сюда, девонька! А ведь я тебя взять на машину-от не могу!
На момент Даша онемела. Потом вскрикнула потерянно:
— Как не можешь?
— Не могу! Ни в коем случае. Пойми ты! Машина военная, с военным, значит, грузом. Не имею я никакого права гражданских сажать. Да еще с детями! На дворе-то, чуешь? Под шестьдесят градусов будет. Так и трещит морозяка-от. Ребята твои замерзнут, хоть и за два часа. А мне — тюрьма.
— Но ведь ты обещал! — бормотала Даша ослабевшим голосом. — Ты твердо обещал! В кабине тепло… мы их в кабину!
— В кабину нельзя. Грузовик военный, вмиг заметят, остановят. В кузов, под брезент возле клади, там смерзнете, это уж как пить дать. Лопотишко-то на вас худая. Да хоть бы и добрая была ло́поть… Не могу я гражданских сажать. Не имею никакого права!
— Так ты прежде знал, что не можешь? — тихо произнесла Даша. — Так зачем же ты выпил пол-литру? — И тут до нее дошел весь ужас ее положения: истрачена, уничтожена, притом зазря, единственная ее ценность…
Даша зарыдала:
— Злодей! У меня же нет больше водки! Где я ее возьму? Где? А за деньги не повезут! Что ж ты наделал-то со мной! Злодей, просто злодей!
Отошедшее за ночь в тепле лицо парня опять стало густо-кирпичным, серые глаза, очень светлые над темными скулами, виновато заморгали.
— Ну, прости, прости! Верно, худо получилось. Прости, девка! Не совладал с собой, больно выпить захотелось. Хочешь, я перед тобой на колени стану?
— Зачем мне твои колени? — рыдала Даша. — Как ты
