старуху», но, к счастью, не сорвалась такая худобина с языка, — ругаете его как-то по-женски.
Смачно высморкавшись с помощью пальцев, Трошин ответствовал:
— А скотина, она и есть женского роду. Наш же черт, то исть Егорка, есть самая наискотинная личность.
Павел Яковлевич то шагал возле саней, то присаживался сбоку. Дети сидели закутанные поверх пальто в одеяла. У вещевого мешка и старенького чемоданчика притулилась Даша.
Давно миновали райцентр. Кругом просторно белели нетронутые снега. На горизонте чернел лес. Серое небо спускалось все ниже. Надвигались сумерки.
— Однако дотемна не добраться, — пробормотал Трошин и с непонятной Даше тревогой покосился на островерхие елки, пиками торчавшие на лесной опушке. — То моя единоличная старуха виновата! Совести отродясь лишена и копалась с путевыми для меня, значит, картошками до самого полудня, до двенадцати, почитай что, к примеру сказать, часов. Вот и припозднились.
— А что нам темнота? — беспечно сказала Даша. — Неужто с дороги собьемся?
— Что нам сбиваться? Путя-дорога единая. Тут, значитца, другое не приключилось бы… Разъязви тя, проститутка некормленая! — заорал истошно. — Хитряешь, пустопорожняя твоя голова? Ну я ж тебя!
Но в Егорке будто завод кончился: он стоял неподвижно и мелко дрожал всем телом.
— Что это он? — спросила Даша. — Устал? Может, пусть отдохнет немножко? А у леса, видите, Павел Яковлевич, какие-то огоньки?
— Ты, Дарь-Иванна, без понятия! — с упреком сказал Трошин. — Ведь то волки! С перепугу у нашего Егорки в рассуждении двигаться силы отнялись. Пошел, дьявол! — плачущим голосом задребезжал старик, нещадно стегая коня кнутом. — Образина! Как тебе, идол, втемяшить, что стоять-то аккурат волкам в сладость?
— Как волки? — в ужасе прошептала Даша. — Я сперва подумала, вы шутите…
— Какое уж тут шутейство! Блудница ты, Егорий, проституточная, а не конь, чтоб тебя разорвало!
Да что же это? Неужели и правда волчьи глаза мелькают там красными огоньками? Ведь это летом они робки и трусливы, бегут от человека. А зимой, когда в стаях… На той неделе, говорят, милиционеру-старику, шагавшему ночью через поле, ноги отъели. Да сколько страшных историй про нападения волков на пеших и конных путников она уже слышала. И много волков развелось, даже в деревни забегают…
Услышав слово «волки», смятение в голосе матери, судорожные крики старика, увидев его перепуганную суетню вокруг истуканом застывшего коня, дети дружно заплакали. Большая Верочка заголосила громче младшего брата.
— Да перестаньте вы! — взмолилась Даша.
— Пусть кричат! — торопливо сказал Трошин. — Орите, милые, пуще! Как силушки хватит. И ты, Дарь-Иванна, кричи! Шум-от, то ж нам во спасение. Поскольку конь-то у нас, как есть, аварийный. Волков спугать, а Егорку проклятущего взбодрить тольки криком нам и остается. Кричите! Кричите! Возбуждайте его невозбранную личность!
Дети послушно, изо всех сил, голосили:
— А-а-а! Ма-ама-а!
Даша выкрикивала бестолково:
— Э-эй! Прочь! Пошли-и! Я ва-ас!
Ну и концертик же они задали: дети ревели, Трошин ругался, Даша до хрипоты выкрикивала какие-то угрозы волкам: «Вы что ж думаете, мы вам детей отдадим? И Егорку? Как бы не так!»
К изумлению Даши, квартет, казавшийся ей нелепым, подействовал на Егорку. То ли возбудилась его «невозбранная» (что бы это значило?) личность, то ли отдохнула, только сдвинулся наконец коняга с места и пошел, сперва потихоньку, а потом даже шибче обычного. Даша соскочила с саней и бежала сбоку, оглядываясь на лес. На санях сидел обессиленный тревогой и руганью Трошин.
И вот — счастье-то какое! — огоньки на опушке, красноватые, мелкие и злые, погасли, а впереди засверкали совсем другие огни, приветные, человечьи, — огни в избах!
У самой околицы Трошин наскочил на какую-то придорожную глыбу. Сани накренились, едва не опрокинувшись. Даша — хорошо, что шла, а не сидела в санях — еле успела подхватить уже крутнувшийся вон из саней ком одеяла с Санькой внутри. Верочка в снег вывалилась, но сразу вскочила на ноги.
— Ишь, блудница! — беззлобно обругался Трошин, как-то усидевший в почти опрокинутых санях. — Вывалила-таки, богомерзкая животина!
Выправив сани, проехали деревенской улицей на окраину, где находился постоялый двор. Трошин переночевал на полу возле деревянной кровати с жидким матрасом, на которой улеглась Даша с детьми, а с рассветом поднялся и стал прощаться. Даша расцеловала старика в обе щеки. Трошин прослезился, пробормотал растроганно:
— Приезжай, Дарь-Иванна! В рассужденье увидеться больно охота. Ребятёшек береги! Ничего! Авось и перемогнемся в этой военной жисти!
Он уехал, оставив Дашу с детьми в очень странном месте.
Дом этот только назывался «постоялым двором». За постой денег тут никто не брал и «постояльцы» не менялись. Состоял дом из двух довольно больших комнат и кухни. Почему он пустовал и что в нем было прежде, Даша мельком поинтересовалась, но никто не мог ей этого объяснить, да она и не настаивала, до того ли ей было? Три, а может, четыре, не разберешь, малочисленных семьи эвакуированных здесь попросту застряли по чьему-то недогляду. Должны были их развезти по колхозам, поселить, определить на работу, но отчего-то этого не сделали. Правда, три женщины ходили куда-то на работу. Остальные жили, главным образом променивая в деревнях «шмотки». Топились «постояльцы» в основном дровишками, краденными ночами возле изб, за что деревенские «постояльцев» ненавидели. Единственным мужчиной в доме, не считая двух малолетних мальчишек, с которыми живо сдружился Санька, был дряхлый старик. С дедом этим Трошин малость потолковал, прежде чем улечься на боковую. Туманные речи Трошина дед не понимал начисто, пялился на него бесцветными от старости глазами, бессодержательно хмыкал. Оба трясли бороденками и сильно смахивали на двух старых, потертых жизнью козлов.
Даша стала дожидаться оказии, которая позволила бы ей преодолеть полторы сотни километров, оставшихся до города. Менять Даше было нечего, хлеба не было ни крошки, карточки в городе должна она была получить новые. С собой Даша везла мешок картошки, которая в пути замерзла, да и не могла не замерзнуть. Мешок с картошкой — весь оплот их пропитания — Даша держала в сенях, на холоду. Набирала в миску, приносила в кухню и бросала каменно стучавшие друг о друга голыши в чугунок с ключом кипящей воды. Так ее научили, и только так сваренная картошка становилась съедобной.
На другой же день грянул лютый мороз. Даша беспокоилась за Трошина: успел ли добраться до дому, не застудил ли его где-нибудь «богопротивный» Егорка? И не сразу поняла, что для нее мороз — сущее бедствие.
Туман, стылый, вязкий, неколебимый, заполонил, казалось, весь мир. В тумане, тускло чернея, пролетали птицы. Распростертые крылья внезапно складывались неловко и беспомощно, и вот уже черный комок перьев валяется на снегу. И неведомо, ворона, галка или какая иная пернатая замерзла
