курсе училась, когда родилась Верочка. В очаг не устроить, тетя обожает свою медсестринскую работу, о пенсии и слышать не хочет. Засела Даша дома. По внештатным заданиям только и удавалось поработать и Петру помогала, сколько хватало времени. Верочка пошла в школу, но часто болела — опять лишь отдельные задания. А когда дочка более или менее окрепла и Даша совсем собралась поступить в штат, оказался на подходе Санька. Ну и сиди! А Петр — корми четверых. Помощь денежная от Дашиных очерков и корреспонденций была невелика. Тетке шестьдесят стукнуло, смилостивилась уйти на пенсию, но домашней работой плюс малыш такую пожилую загружать неудобно. Наконец нашли няню, довольно бестолковую деревенскую дивчину, но ведь не одна она будет с детьми — при взрослом человеке. Даша рвалась на работу: и дома сидеть надоело до смерти, и деньги нужны. Трудновато жилось. Трудновато? До чего редкостно прекрасная была у них жизнь, поняли, когда она кончилась…
Теперь ездила «в город», как говорили они на своей Выборгской окраине, Даша почти ежедневно. Внештатных заданий было — хоть завались.
В цехах заводов и фабрик работа кипела. Там появилось много женщин, подростков-ремесленников, довольно пожилых рабочих. Жены, дочери, матери, не доросшие до армии сыновья становились на место ушедших на фронт мужей, отцов и сыновей.
Менялся лик любимого города.
Колыхались на плечах бойцов МПВО огромные баллоны. Эти голубовато-серые огромные слоновьи туши ночью серебряными рыбками плавали в вышине над городом. А небо подчас бывало покрыто движущимися прямокрылыми стрекозами. Летали высоко. Через Ленинград. Вражеские. Поверить невозможно!.. Случалось, шел воздушный бой. Задрав головы, люди жадно следили. И вот тянется огненный хвост. Сбит. Вздох разом изо всех грудей, как у одного человека.
Различать самолеты по звуку — наш — не наш — научился каждый мальчишка. Сирене воздушной тревоги мальчишки подражали классически. И часто ходили с красными, щедро надранными ушами: «Не пугай людей!» Про разревевшегося малыша говорили: «Этот ребенок устроил тревогу». И Санька уже не ревел: «Волк! Волк!» Привык.
Двор был просторный, большой, посредине росли липы. Дома, одноэтажные и двухэтажные, обступали двор кольцом. По вечерам старик дворник, совершая обход, кричал тонким голосом:
— Чтоб ни-и звука света не было!
— Свет же не состоит из звуков, правда? — спросила Верочка.
— Сейчас не до стилистики, — отчеканила тетя и тщательно проверила шторы.
У дверей военкоматов толпы добровольцев, мелькают лица подростков, почти детей, сосредоточенно-напряженные, надеющиеся. И седовласые тут же. Гремит радио:
Вставай, страна огромная!
Вставай на смертный бой!
Во дворах госпиталей — группы женщин. Сидят на скамейках, на поленницах, с завистью смотрят на пробегающих мимо санитарок. Это домохозяйки, уже проводившие своих мужей на фронт и готовые все делать для раненых: мыть, стирать, выносить, таскать кровати и носилки.
Даше, бывавшей с газетными заданиями и в госпиталях, запомнились отец с сыном, удивительно схожие лицом. Отцу — сорок, сыну — восемнадцать. Одновременно они пошли в народное ополчение. Одновременно обоих ранило. В госпитале койки их стояли рядом.
В сквере копали, вгрызались в землю поперек газона. Неумело, но старательно поднимались и опускались лопаты в руках стариков, женщин и девушек в летних, часто нарядных платьях. Подошла сморщенная, смиренного вида старушка, спросила осторожно:
— Это зачем же копают?
— А это, бабушка, будет щель-траншея. Укрытие.
Старушка вздохнула, перекрестилась. И вдруг как плюнет:
— Чтоб ему околеть, окаянному!
От неожиданности копальщики засмеялись. Прошипев еще какие-то проклятья, старушка побрела прочь.
Как-то поднимаясь по лестнице многоэтажного дома, Даша увидела: массивные, заботливо обитые изнутри клеенкой двери квартиры распахнуты настежь. В прихожей сиротливо и косо, явно не на месте, стоит диван.
Из комнат в прихожую вышли две старухи — седенькая, небольшая и грузно-объемистая, широкая. Они дружно тащили волоком туго набитый мешок и при этом жарко спорили.
— Жалеешь ты вещи, Митревна, барахло! — осуждающе говорила седенькая. — Оттого и не едешь.
— Какое барахло? Ты что? — У Митревны потемнело лицо.
— А такое! Обстановку свою, трельяжи всякие. И то… наживалось ведь все, не даром досталось. И я спервоначалу жалела. А теперь… да пропади оно пропадом! Как я дочь одну с малым ребенком отпущу в эту… как ее?.. вакуацию? Муж у ней на фронте, сама кормящая. Хочешь, диван подарю? А то отдашь, когда воротимся. Если живы будем.
— Диван продать можно. Хороший… кожей крыт.
— Где нам продажами-распродажами заниматься, коли завтра ехать. И кому он сейчас нужен, хоть он кожей, хоть бархатом крыт?
Из глубины квартиры вышла молодая растрепанная женщина, схватила мешок за углы, попробовала сдвинуть и возмутилась:
— Мама, да ты что! Мясорубками, что ли, его набила, утюгами?
— А где же я там мясорубочку-то достану? — горестно вскрикнула старушка.
Пятилетняя девочка соседей говорила серьезно, и голосочек звучал решительно и твердо:
— Я ведь могу влезть в подвал под домом и вашего Санечку туда засунуть. Только вы нас досками не закрывайте, а то мы назад не выйдем.
«Трудповинность» — рытье окопов, траншей, дежурство на крышах и чердаках — называли «трудработой», и эта тавтология очень нравилась Даше. В самом деле, какая же «повинность», если все работают добровольно!
По шоссе, по окраинным проспектам все шли и шли автобусы с детьми. Из пионерских лагерей развозили по домам детей. И сразу собирали их в путь-дорогу для эвакуации с детскими учреждениями: яслями, очагами, школами. Подчас малышей эвакуировали почти насильно. Даша встретила знакомую работницу, которая несла девочку из яслей и радовалась, что у той высокая температура.
— Повезло! Сказали: мы ее в следующую очередь отправим. А я ее больше в ясли и не понесу.
И сейчас же отозвалась идущая с ней товарка:
— А конечно, легче похоронить, чем неизвестно куда отдать.
— Ну что вы такое говорите! — возразила Даша несколько виноватым тоном: сама тоже обрадовалась, что Верочка прихворнула и нельзя отправлять с детским эшелоном. Ведь и Даше предлагали в редакции, где работал Петр, отправить детей и даже самой с ними уехать.
— Я?! — возмутилась Даша. — Нет уж! Я еще пригожусь Ленинграду.
Верочку нельзя. А Саньку, малого несмышленыша, отправить одного — подумать страшно! Да и тетку не оставишь.
Увозили сперва одних детей с организациями, но без матерей, потом от заводов и учреждений вместе с матерями, потом поехали дети с матерями безо всяких организаций, затем отдельные цехи и целые заводы вместе с семьями. Город пустел…
А однажды в начале сентября, хотя давно кончились белые ночи, темнота не наступила и поздним вечером: каждый камешек под ногами виден. Люди вышли на улицу, с испуганными бледными, лицами толпились у
