А вечером, Жюли, – вечером меня ожидал сюрприз.
После ужина дети были отведены в кабинет графа. О произошедшем в кабинете я узнала от Наташи, которая по собственной воле, безо всяких просьб и намеков с моей стороны, осталась подслушивать под дверью.
Она прибежала ко мне вся красная от волнения и запыхавшаяся и выпалила, что их сиятельства ожидают меня в кабинете. Когда же я поднялась и сделала шаг к двери, она схватила меня за руку.
– Барышня, не спешите!..
– Почему? Разве дети еще не выбрали?
– Выбрали-то они выбрали, но… Анну Леопольдовну они выбрали тоже! Ох, погодите, дайте отдышаться!..
Я налила ей стакан воды из графина. Хитрая девушка вовсе не испытывала трудностей с дыханием, но ей хотелось, чтобы я в полной мере оценила ее усилия.
– Когда Алексей Николаевич спросили детей, с кем они хотели бы заниматься…
Тут Наташа сделала паузу. Я прижала руки к груди. В отличие от Наташи мне не нужно было притворяться взволнованною.
– …то Ваня ответил, что ему больше нравитесь вы, барышня, а Митя… Митя сказал, что Анна Леопольдовна. Еще и добавил – оттого, что Анна Леопольдовна добрая.
– Вот как… добрая…
– Да. А потом их сиятельства послали меня за вами, а Машу – за Анной Леопольдовной. Вот! Потому я и спешила, чтобы упредить вас!
Наташа явно ожидала, что я сделаю ей еще немало вопросов. Или что сразу стану благодарить деньгами или подарками. Вместо этого я глянула на себя в зеркало, заложила за ухо выбившуюся из скромного «учительского» пучка прядь и, молча кивнув Наташе, отправилась к графу.
Детей в кабинете уже не было. Зато там была Анна Леопольдовна. Она сидела, чопорно выпрямив спину и сложив на коленях тощие желтоватые ручки, на самом краешке стула рядом с графиней, свободно раскинувшейся в венских креслах и поигрывающей своими золотыми часиками.
Граф сидел за письменным столом и рассеянно перелистывал уже знакомый мне фолиант с египетскими иероглифами. Увидев меня, он встал и своей изящной, тонкой в запястье, с длинными музыкальными пальцами рукой, смугло-золотистый тон которой еще более подчеркивала снежная белизна манжеты, сделал приглашающий жест.
Обе дамы не удостоили меня ни приветствием, ни даже взглядом.
Я неторопливо расположилась на стуле напротив Анны Леопольдовны, поближе к графу. И лишь тогда он заговорил.
– Анна Владимировна, вы приняты.
Я вздохнула и улыбнулась ему.
– Вы будете заниматься с детьми арифметикой, естествознанием, танцами, живописью и музыкой. А Анна Леопольдовна станет преподавать чтение, письмо, французский и английский языки…
– И Закон Божий, – внушительно добавила графиня.
– Да. И Закон Божий.
«Да ради Бога!» – мысленно воскликнула я. Какая разница, кто и что будет преподавать?!
Главное – я принята! Я остаюсь в его доме! Он, конечно же, неравнодушен ко мне, раз принял такое решение, – ведь никакой нужды сразу в двух гувернантках для детей не было и быть не могло.
– А историю? – спросила я вслух, вспомнив свою любимую науку. – Кто будет преподавать им историю?
– Историю буду преподавать я, – спокойно ответил граф; он-то, в отличие от меня, прекрасно владел собой. – Но, возможно, Анна Владимировна, мне и в этом понадобится ваша помощь.
Ах, Жюли, возвращаясь из кабинета графа я не шла к себе, а летела… И уже нет нужды объяснять тебе почему.
Но Анна-то Леопольдовна какова?!
30 декабря 1899 г.
* * *
«В этом суть всякого воспитания, – усмехнулась Ирина Львовна, отложив в сторону распечатку и с удовольствием потягиваясь. – Кнут и пряник. Подкуп, лесть и угрозы. Тебе, моя милая Аннет, придется еще многому научиться. Но в одном ты права – он к тебе неравнодушен. Остальное лишь вопрос времени».
Время же у Анны было. Судя по дате рождения вашей с графом дочери Елизаветы, которой суждено полвека спустя стать бабушкой Карла, еще около трех месяцев.
А вот у меня… Три дня? Семь?
Сегодня мы возвращаемся в Москву. Там Карл, с присущей ему энергией, примется за поиски оставшихся писем и, без сомнения, скоро их найдет.
После чего уедет к себе на родину.
Или – тоже уедет, но… не сразу.
Ирина Львовна, сдвинув брови, посмотрела на себя в зеркало гостиничного трюмо.
«Если бы все решала внешность или, скажем, молодость, шансов у меня не было бы никаких», – честно сказала себе она.
К счастью, для Карла эти обстоятельства не являются определяющими – иначе разве он сошелся бы с сорокашестилетней Аделаидой? Разве потом женился бы на ней? Правда, она ждала его ребенка… Но женился он не только потому, что порядочный человек. А потому, что испытывал к Аделаиде определенные чувства.
Может, и сейчас еще испытывает, хотя… Четыре года разницы в возрасте и три года брака должны были сделать свое дело. «Что ж делать? Жена стареется, а ты еще полон сил» – так, кажется, писал Лев Толстой?
Впрочем, на это лучше не рассчитывать.
А на что можно рассчитывать?
Ну, он испытывает к ней, Ирине Львовне, глубокую и искреннюю симпатию. Она эта знает. Она это чувствует. Пусть даже он думает, что симпатия эта чисто братская.
Затем – он умеет видеть то, что находится за внешней оболочкой. А за довольно-таки невзрачной, если не считать темно-зеленых глаз, внешней оболочкой Ирины Львовны скрывается для опытного исследователя много неожиданного и интересного.
Взять хотя бы то, что она – писатель. Женщина-литератор. И не просто писатель, а личный его, Карла Роджерса, биограф.
И поэтому – тут Ирина Львовна радостно улыбнулась – «то, что нам мешает, нам поможет»!
Его порядочность. Его честность. Его верность данному слову.
Мы ведь заключили пари.
Которое он неизбежно проиграет. И ему придется платить.
А уж она, Ирина Львовна, сделает все, чтобы расплата стала для него не тяжким бременем, а удовольствием… причем легким, безопасным и тайным для всех. А там… там – мы посмотрим.
Ирина Львовна подмигнула своему отражению в трюмо и взяла в руки очередной лист.
* * *
Милая Жюли, теперь, когда ты знаешь о главном, то есть о том, как определилось мое ближайшее будущее, я хочу рассказать тебе кое-что об Алексее. Точнее, о том, как они познакомились с Мирославой и как болгарская княжна сделалась женою русского офицера.
Обо всем этом мне сообщила Наташа, опять-таки – без особых просьб с моей стороны. Мне стоило лишь намекнуть, и она немедленно выложила все, что знала сама и о чем болтали другие слуги.
Наташа, видимо, пользовалась особым расположением камердинера графа «Якова Осипыча», или, по-настоящему, – Якуба ибн Юсуфа. Этот Якуб ибн Юсуф был по происхождению не турок, а босниец, из янычар. В янычарские полки, оказывается, принимали мальчиков, увезенных с покоренных турками земель; то есть сначала их обращали в мусульманство, обучали военному делу, а уж потом они вливались в «непобедимое войско пророка». Причем, если я правильно поняла Наташу, делали это по собственной воле. А может, у них, навсегда оторванных от родителей и родной земли, просто не было другого выбора?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
