– Наконец-то! – воскликнул молчаливый штабс-капитан и вскочил на ноги, опрокинув низкий столик с кофе и сладостями. Молодой русский поручик выхватил револьвер и выстрелил в потолок.
На веранду красной волной фесок хлынули янычары.
Якуб, ощерившись, оттолкнул княжну в сторону и выхватил кинжал из-за пояса Мустафы-паши.
Начальник гарнизона возбужденно завизжал. Его телохранители напали на Якуба.
– Держи! – крикнул русский граф Якубу и бросил ему первый отбитый в начавшейся схватке ятаган. Якуб ловко поймал его и завертел, подобно сверкающей мельнице, перед глазами изумленных телохранителей.
Русские, стоя спина к спине, дрались весело, бешено и ловко, как черти. Толкотня и давка на веранде не позволяли туркам применить огнестрельное оружие, а сабельные и кинжальные атаки успешно блокировались неверными.
Но, разумеется, им не удалось бы не то что победить – продержаться сколько-нибудь долгое время, если бы сзади не затрещали выстрелы и в красной волне янычар не стали возникать синие пятна русских мундиров.
Русские находились поблизости. У парламентеров, как оказалось, была задача потянуть время до захода солнца, а все переговоры о среде или тем более о пятнице велись лишь для отвода глаз. Военная хитрость. A la guerre comme à la guerre![4]
Но, разумеется, из-за коварного нападения турок на парламентеров наши получили моральное преимущество.
Когда все закончилось, уцелевших янычар вместе с Мустафой-пашой, довольно быстро сдавшимся на милость победителей, крепко связали и отвели на скотный двор. Штабс-капитан принял на себя временное командование Видинским гарнизоном, а граф Алексей Безухов, отбившись от назойливых изъявлений благодарности со стороны освобожденного болгарского населения во главе с князем Тодором и его супругой, решил попрощаться с Якубом и княжной.
– Будьте счастливы, – искренне пожелал он, садясь на своего вороного жеребца.
Княжна с Якубом переглянулись. Якуб подошел и взял вороного за повод.
– Господин… Господин поручик! Я буду везде следовать за вами и служить вам, не щадя собственной жизни!
– И я, – тихо сказала княжна, подходя с другой стороны и берясь за другой повод. – Я буду вашей рабыней. Вашей тенью. Буду вашей… Я буду тем, кем вы пожелаете!
– Но я думал, что вы любите друг друга! – в изумлении воскликнул поручик. – Иначе зачем вы так рисковали?
– Я спас эту женщину потому, что она вступилась за меня – за врага, за человека, чужого ей по крови и вере, – тихо сказал Якуб.
– А я спасла его потому, что он вступился за молодого Георгия, – так же тихо произнесла княжна, – которого жестокий Мустафа-паша хотел посадить на кол.
– А, так вы, верно, любите этого Георгия? – с надеждой в голосе спросил граф. – Я велю сейчас же отыскать и привести его!
– Нет, – пропела княжна, легко касаясь устами руки графа, которую он не успел отдернуть. – Георгий еще совсем мальчик! Я не люблю его. И с ним, – она показала на Якуба, – меня ничего не связывает. Ничего, кроме… вас. Я, так же как и он, пойду за вами повсюду.
– Гм-гм, – послышалось сзади. Граф обернулся. Перед ним стояли принарядившиеся князь Тодор с женой и радостная, ликующая толпа жителей Видина. В руках князь Тодор держал икону Божьей Матери в драгоценном окладе.
Граф обреченно слез с коня. Вышедший из толпы болгарский православный священник взял его за руку и вложил в нее руку княжны.
– Граф Алексей, – торжественно провозгласил князь Тодор. – Ты спас жителей города от гнета басурман, а дочь мою – от позора и бесчестия. Ты молод, отважен и смел. Ты благородного рода и истинной, православной веры. Прими же наше бесценное сокровище, Мирославу, как непорочный дар от чистого сердца. Она будет тебе верной, преданной и любящей женой!
Мог ли граф отказаться? Мог ли солгать, что уже женат?
Наверное, мог бы.
Но не сделал этого.
И священник тут же, не сходя с места, обвенчал их.
3 января 1900 г.
* * *
Ирина Львовна, отложив в сторону распечатку, довольно рассмеялась и потерла уставшие глаза. Вот, значит, как оно было на самом деле! Их свела вместе война. А вовсе не любовь, по крайней мере с его стороны. Ну что же, Аннет, вперед! У тебя есть все шансы! Наверное…
Как жаль, что Карла с Аделаидой свела вместе не война, а любовь.
Но ведь прошло уже четыре года со времени их знакомства. Аделаиде скоро пятьдесят. А Карл сейчас находится в самом расцвете – сорок пять лет, идеальный возраст для настоящего мужчины.
Кроме того, настоящий мужчина – существо полигамное, какие бы моральные принципы и убеждения ни выдвигал он для собственной защиты и самообмана…
Ирина Львовна тешилась этими сладостными мыслями до тех пор, пока случайно не посмотрела в окно и не увидела возвращающуюся в гостиницу семью Роджерсов.
Сашенька сидел на плечах отца и радостно вертел головой во все стороны. Аделаиду Карл вел за руку, как девочку, и о чем-то увлеченно рассказывал ей. Она молча улыбалась улыбкой счастливой и довольной женщины. Чувствовалось даже на расстоянии, что эти трое составляют в разрозненном и летящем мимо мире одно незыблемое целое.
«Но ведь я не собираюсь разрушать это целое, – возразила неизвестно кому Ирина Львовна. – Я только хочу…»
Однако игла, вошедшая в сердце, как только она взглянула в окно, никуда не делась. «И правильно, что не собираешься, – холодно и сурово заявил рассудок. – У тебя все равно не получится».
«Знаю, – отважно тряхнула головой Ирина Львовна. – Знаю, что не получится. Но разве я не могу, ничего не разрушая, получить и для себя немножко счастья? Получить. Позаимствовать. Украсть…»
* * *
Так получилось, что оставшиеся письма первым прочел Карл. Сразу же по возвращении в Москву он отобрал у Ирины Львовны всю распечатку и заявил, что ему надо побыть одному и хорошенько поразмыслить.
Аделаида безропотно взяла Сашеньку и пошла гулять на бульвар, пообещав сыну зайти в детский городок и купить мороженое. Ирина Львовна, повинуясь внезапно возникшему импульсу, отправилась вместе с ними.
– Завтра оставлю Карла с Сашенькой, а сама пройдусь по магазинам, – доверчиво поведала Аделаида, когда они уселись на скамеечке в детском городке и принялись смотреть, как Саша устанавливает контакты с местными девочками. У него это получалось совершенно легко и непринужденно: миг – и в руке у него чужой совочек, во рту – добровольно отданный, ни разу не облизанный «чупа-чупс», а сам он сидит на качелях, которые уже приготовились раскачивать еще две соискательницы.
– Вылитый отец, – снова не удержалась Ирина Львовна. Но июльский вечер был так хорош, такие ароматы лип струились над скамеечкой в не по-московски чистом воздухе, такое предзакатное небо переливалось бирюзовыми волнами над головой, что ей не хотелось ни язвить, ни завидовать смирно сидевшей рядом Аделаиде.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
