Паша тяжело вздохнул и приказал отвести девушку в дом и запереть в его спальне.
А провинившегося янычара покамест посадить в погреб.
Остальные солдаты, сказал он, свидетели произошедшего конфликта, останутся сегодня без вечернего плова. Так сказать, в назидание и вразумление. Что-то еще… а, да! Малолетнего поганца, устроившего стрельбу в саду, хорошенько выпороть (только заткните ему рот, чтобы не орал!) и… нет, не отпустить. Тоже посадить… куда-нибудь. Что за дом у этого князя, даже тюрьмы порядочной нет! В общем, придумайте что-нибудь.
И да, не забудьте вознести хвалу Аллаху за то, что у вас такой мудрый и милосердный начальник!
* * *
Эти неверные как будто знали, что Мустафа-паша получил приказ о перемирии. Во всяком случае, держались они так, словно прибыли сюда по приглашению самого паши выпить ледяного щербета и поиграть в нарды.
Русских было двое: чернявый штабс-капитан средних лет и совсем молодой, лет 19–20, белобрысый поручик. Несмотря на разницу в возрасте и чинах, юноша держался со своим спутником на равных. К тому же он говорил по-турецки – неважно, разумеется, с сильным славянским акцентом, но все же вполне понятно. Его спутник предпочитал отмалчиваться и лишь иногда кивал или, наоборот, отрицательно качал головою.
Узнав, что молодой человек у себя на родине также является пашой (на языке неверных это называется граф), Мустафа-паша полностью сосредоточил свое внимание на нем.
Молодой русский граф держался спокойно и с большим достоинством. Предложение о перемирии до среды он высказал таким тоном, словно не сомневался в том, что оно будет с радостью принято. Мустафа-паша, которому необходимо было увеличить срок по меньшей мере вдвое, пожал плечами и снисходительно обронил, что у воинов Аллаха в перемирии вообще нет нужды и что они готовы атаковать неверных прямо сейчас. Но уж если у русских возникла такая необходимость… Он, Мустафа-паша, начальник видинского гарнизона, готов рассмотреть их просьбу на следующих условиях…
Тут паша многозначительно поднял глаза к небу. Русский штабс-капитан чуть заметно усмехнулся.
– В таком случае мы вынуждены отказаться от нашего предложения, – очень вежливо и спокойно заявил поручик. – Военные действия под Видином будут немедленно возобновлены.
И встал. Следом за ним поднялся на ноги и молчаливый штабс-капитан.
– Эй, – несколько встревоженно воскликнул Мустафа-паша, – эй, погодите, куда вы? У нас в Османской империи так дела не делаются! Надо же посидеть, поговорить… обсудить!
Он махнул рукой, и слуги внесли на веранду подносы с кофе и щербетом и три кальяна.
– А у нас в Российской империи дела делаются именно так, – возразил молодой русский.
Но штабс-капитан отрицательно качнул головой, и оба снова уселись на ковер. Молодой взял себе чашку кофе; пожилой сунул под длинные висячие усы яшмовый чубук кальяна.
– Не желаете ли партию в нарды? – любезно предложил Мустафа-паша.
Штабс-капитан, которому поручик перевел предложение паши, только развел руками.
– В «баккара» я бы с ним сразился, – тихо сказал он по-русски. – Или, еще лучше, в «красное и черное». А в эти их бусурманские штуки…
– Конечно, откуда неверным знать эту божественную игру, – лицемерно вздохнул паша.
– Почему бы и нет, – безмятежно перебил его поручик. – В «длинные» нарды будем играть или в «короткие»?
Паша воззрился на него в искреннем изумлении.
– В «длинные», разумеется, – сказал он. – «Короткие» – игра простолюдинов. А на что будем играть? У вас есть с собой золото?
Русские переглянулись и отрицательно покачали головами.
– Ну, ничего, – великодушно заявил паша, – можем сыграть на вашу лошадь. Или на ваше оружие. Или, – тут он слегка напрягся, – на условия перемирия.
– А что поставите вы? – спросил русский.
Мустафа-паша не успел ответить. К его уху снова нагнулся бегом поднявшийся на веранду воин и доложил, что запертый в погреб Якуб ибн Юсуф только что предпринял попытку бежать. Но, выбравшись из погреба, побежал не в горы или, скажем, окрестные леса, а прямо к княжескому дому. К той самой его стороне, куда выходили окна спальни паши.
Правда, спальня располагалась на втором этаже и до земли было довольно далеко, но запертую в спальне княжну это не остановило. Ее никто не удосужился обыскать – может, янычары полагали ниже своего достоинства, а может, и просто побоялись дотрагиваться до новой фаворитки начальника.
И напрасно – у княжны был при себе маленький острый кинжальчик. Этим кинжальчиком она вскрыла нехитрый замок, на который запиралась оконная решетка, после чего сдернула с кровати драгоценное стамбульское покрывало, привязала его к ножкам стоявшего у окна тяжелого кресла и вознамерилась таким образом спуститься вниз, прямо в руки подбежавшего Якуба.
Тут-то их обоих и схватили.
Не церемонясь более, беглецов крепко связали и на всякий случай заткнули рты. Сейчас оба лежат на скотном дворе под присмотром троих солдат и ждут решения своей судьбы.
– Якуба расстрелять, девчонку вернуть назад и привязать к кровати, – забывшись, громче чем следовало приказал Мустафа-паша.
Повернулся к гостям и встретился с пристальным взглядом русского.
– Это так, рабочие моменты, – небрежно махнул рукой паша. – Так что, ставите своего коня?
– Пожалуй, – согласился тот. – Ставлю своего коня против вашего янычара.
Мустафа-паша подумал, что ослышался. Или что его повар Шекер-ага подмешал сегодня в табак для кальяна добрую порцию гашиша.
Но ведь русский паша не притрагивался к кальяну…
– Того самого, которого вы приказали казнить, – подтвердил граф. – Как его… Якуб, кажется.
При этих словах пожилой штабс-капитан быстро залопотал что-то по-русски, но граф несколькими словами успокоил его.
– Ну, раз вы хотите уйти отсюда пешком, то… – Мустафа-паша пожал плечами и взял в руки серебряный стаканчик для игральных костей – зар.
* * *
Некоторое время на веранде стояла тишина, нарушаемая лишь звуками катящихся зар, передвигаемых по палисандровой доске шашек и азартными возгласами Мустафы-паши:
– Шеш-беш! Ах, велик Аллах! Шеш-чар![2]
Паше везло. Он без труда обыграл русского графа, зары которого выбрасывали в лучшем случае чари-сэ[3], да к тому же он несколько раз вынужден был пропускать ход.
– Продолжим? – довольно усмехнулся Мустафа-паша, приказав отвести выигранного у русского вороного жеребца в свою конюшню. – Только на старую кобылу вашего спутника я играть не буду. А вот на вашу саблю – пожалуй. Или на условия перемирия?
– На саблю, – подумав, сказал русский. Отстегнул ее и положил на ковер рядом с собой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
