хорошим человеком, и хоть ему и придется потрудиться, чтобы искупить свои грехи, боги с радостью ему помогут.
– Прекрасно, – прищурившись на солнце, с улыбкой ответила мать.
Потом они стали вспоминать, как отец приезжал в этот храм.
Мать долго не хотела уходить, хотя пора было возвращаться домой и готовить ужин. Перед отъездом она не удержалась и спросила:
– Простите за беспокойство, но я хотела узнать, как он там справляется. Боги им довольны?
Настоятель с пониманием улыбнулся и подошел к алтарю.
– Боги сказали, что он немного неуклюжий, но в целом все хорошо.
Мама тут же подбежала к алтарю, поклонилась и сказала:
– Пожалуйста, не сердитесь на него. Вечно у него все из рук валится!
– А ты будь расторопнее, чтобы боги не злились, – наставительно прошептала она, видимо, обращаясь к отцу.
На этом мать не успокоилась. На следующий день она уговорила меня отвезти ее туда снова. И хотя она не могла увидеть, как отец «работает», она все-таки хотела знать, как у него дела.
Когда мы приехали, настоятель вновь предложил нам чай и солнце светило, как раньше. Они снова говорили об отце и о храме. Когда мы уезжали, мать задала все тот же вопрос, а настоятель подошел к алтарю.
– Дело пошло на лад, – передал он нам полученный им ответ свыше.
– Правда? – обрадовалась мать. – Вот молодец! Тогда я завтра приготовлю его любимую маринованную утку и привезу сюда.
Дорога домой заняла около сорока минут.
На следующий день после обеда мы вновь отправились «проведать» папу и, разумеется, прихватили с собой маринованную утку.
В храм Чжэньхай мы теперь ездили каждый день. Мать счастливо улыбалась, когда на ее обычный вопрос боги отвечали сначала, что отец справляется «неплохо», «чем дальше, тем лучше», а потом – что «великолепно, весьма им довольны».
Отец «прожил» в этом храме месяц. Ранее мать бросала лунные блоки, чтобы узнать у богов, как долго продлится наказание, и получила ответ, что спустя месяц, если этого не хватит, чтобы искупить грехи, отец должен будет «переехать» в новый храм и служить там. Это означало, что ей придется ходатайствовать за него перед другим богом, чтобы он его принял.
В тот день, когда мы, как обычно, готовились уезжать после обеда, я заметил, что мать нервно расхаживает по комнате, как студент перед экзаменом.
По дороге она то и дело дергала меня:
– Ты думаешь, у него получилось? Конечно, он грешил немало, но ведь боги сжалятся над ним, правда? Как по-твоему, у него все хорошо?
Я даже не успевал ей отвечать.
Когда мы приехали в храм, настоятель уже приготовил чай, но мать не была расположена к долгим беседам.
– Он искупил свои грехи? – быстро спросила она.
– Этого я вам сказать не могу. Посидите немного, отдохните до заката солнца, а потом сами спросите, – ответил настоятель.
На этот раз матери не хотелось болтать и угощаться чаем. Она отнесла бамбуковый стул в храм и тихо сидела там, наблюдая, как тень садящегося солнца медленно ползет к выходу, словно вода во время отлива. Ей не терпелось узнать, как решилась судьба моего отца.
Наверное, мать слишком разнервничалась и утомилась ждать, поэтому она задремала.
– Мама, вставай. Ты должна задать свой вопрос, – я осторожно потряс ее за плечо, чтобы разбудить.
Мать открыла глаза. По ее лицу расплылась улыбка.
– Уже не надо, – ответила она.
Она рассказала, что отец приходил к ней во сне. На вид ему было чуть больше двадцати – гладкая белая кожа, короткая стрижка и стройное сильное тело, на котором ни возраст, ни болезни не оставили следов. Он двигался быстро и энергично. Отец помахал ей и вдруг поплыл куда-то вдаль, растворяясь в воздухе. Очертания его фигуры становились нечеткими, потом совсем расплывчатыми и наконец исчезли.
– Он ушел, – сказала мать. – Пусть живет там с миром.
Когда она произносила эти слова, слезы по ее щекам бежали, как горные реки. Мать будто сбрасывала с души тяжкий груз, и ее слезы уносили его все дальше и дальше.
Когда мы уходили, мать посмотрела назад и улыбнулась богам в храме. Я поклонился им, сложив ладони, и тихо проговорил: «Спасибо! Как хорошо, что у мамы есть такие небесные друзья».
С тех пор я никогда не переставал в это верить.
Глава 6. Красавица Чжан
Чжан Мэйли и правда была красавицей. Не зря ее так назвали[13]. Но убедился я в этом гораздо позже. Сначала я думал, что это просто легенда.
В детстве я каждый день ходил в школу мимо одного каменного дома. Когда спускались сумерки, темнеющее небо отбрасывало на покрытую брусчаткой дорогу багровые отблески, и переулок казался необычайно красивым.
В это время там часто можно было слышать женский плач. Точнее, то был не плач, а жалобный мелодичный стон, то нарастающий, то утихающий в сумеречной полутьме. Именно поэтому все дети верили в легенду, что в этом доме живет призрак женщины. И звали ее Чжан Мэйли.
Когда я был ребенком, то не мог понять, что в той истории правда, а что нет. Наверное, поэтому меня так увлекали легенды о любви, героях и призраках прелестных девушек.
Мне не давали покоя рассказы о красавице Чжан – в легенде о ней было все, что так меня волновало.
Жила-была милая и красивая девушка. Влюбилась она в юношу из дальних стран, который приплыл в наши края на корабле за товарами и провизией. Он был статен и пригож собою, что вполне соответствовало его роли рыцаря из легенды. В нашем маленьком городке казалось невообразимым, что юная девушка может потерять девственность до замужества. Но Чжан тайно встретилась с моряком и отдалась ему. Вместе они задумали бежать. Тайна их была раскрыта, девушку силой вернули домой, и вскоре она убила себя.
Легенда о Чжан оказалась очень поучительной историей, с которой, как кажется, все и пошло. В прибрежных городках, подобных нашему, началось время больших перемен. Улицы засияли неоновыми огнями, в наши края хлынули приезжие, заполонившие недавно открывшиеся рестораны и бары; контрабандисты и спекулянты вовсю торговали товарами сомнительного происхождения.
Местные жители пребывали в смятении, их психология явно не выдерживала натиска новой жизни. Они жадно расспрашивали тех смельчаков, которые дерзнули зайти в новые ресторанные залы и с раскрытыми ртами смаковали детали: стены, оклеенные золотистыми обоями; короткие юбки, обнажавшие белые ножки и крутые бедра. И тут же с видом оскорбленной невинности ожесточенно осуждали показную роскошь, пьянство и разврат.
Мало кто тогда понимал, что с приходом благосостояния и текущих рекой наличных денег людям становилось все
