и все ноты поронял… А потом мы стали с ней общаться, и вот я ее провожаю до остановки, мы с ней сидим в «Чародейке»… хотя давно уж не сидим: мне ни до «Чародейки», ни до чего теперь с моим мочевым пузырем… Репетиции, концерты – все это теперь только лишние мучения… А Снежана… Она смотрит на меня тревожно, но я не могу ей рассказать, что со мной, это ведь стыдно! Она не понимает, почему я ее больше не провожаю до остановки и не сижу с ней в кафе.
Однажды она написала мне, прямо ночью:
«Костя, что с тобой?»
И я ответил: «Ничего». А что еще ответить? Не рассказывать же.
Хотя мне тогда очень хотелось ей все рассказать, но я боялся, что после этого она перестанет со мной общаться. Ведь когда постоянно бегаешь в туалет – это стыдно и смешно даже. Для окружающих смешно, конечно…
Но иногда, особенно ночью, когда я в очередной раз вскакиваю в туалет и вижу, что Снежана – онлайн, мне так хочется ей написать, рассказать обо всем и признаться в том, как у меня приятно кружится голова, когда она рядом в оркестре или когда мы рядом на остановке.
И какая она милая, и как классно щурится, и как я до сих пор помню ее тонкие мягкие пальцы, которые она мне протянула, когда узнала, что мои родители тоже в разводе: «Дай руку, брат!»
Брат…
Да, я готов быть братом, только братом,
Лишь бы быть рядом с тобой,
Лишь бы всегда слышать твой голос и смех,
И эти скрипки слышать в голове,
Всегда украдкой смотреть на тебя,
Когда ты отворачиваешься,
Потому что я не могу смотреть в глаза,
Никому не могу смотреть в глаза,
А тебе особенно,
Снежана, Снежана.
Почему мне так плохо?
Почему у меня всё наперекосяк?
И сам я весь наперекосяк,
А теперь особенно.
И я никому не нужен такой,
И тебе не буду нужен,
Скоро ты перестанешь меня замечать,
Тем более вокруг столько нормальных пацанов,
Таких, как Жмакин и Малюк.
Они, правда, ненормальные,
Но всяко лучше меня…
Знаешь, как я люблю тебя?
Как будто ты одна в этом мире.
Ты одна – живая,
А все вокруг – куклы.
И Пьеро, и я, и они,
А ты – живая.
Знаешь, как я люблю тебя!
А ты уезжаешь.
Ты уезжаешь в другую страну.
Навсегда.
От всего этого
Надо уезжать,
Твоя мама права,
Но как я буду без тебя?
Как я буду без тебя?
Как я буду без?
Как я буду?
Как я?
Как?
В общем, все это я врачу рассказывал, рассказывал, а он слушал, слушал. А потом и говорит:
– Я тебе выпишу кое-что… Только имей в виду, препараты вызывают седативный эффект… Спать будет хотеться… Да и вообще в твоем состоянии в школу ходить, еще куда-то – лучше не надо бы. Отдохнуть тебе надо, и от школы, и от оркестра твоего. Я справку напишу, покажешь учителю. Будем считать – это такой длинный больничный у тебя будет.
В общем, перевели меня типа на домашнее обучение. И в оркестр я больше не ходил. Пил таблетки, спал по полдня… От мочевого пузыря и эти таблетки не помогали, но мне в целом стало как-то пофиг. Может, в этом и есть смысл таких таблеток?
Мама нервничала из-за меня и все писала сценарий для мэра:
Наш город, хоть на краешке земли,
Хоть день да ночь – морозы да метели,
Но с мэром – все, чего б ни захотели,
Свершим, и от Большой земли вдали!
– Тьфу, – снова плевалась мама и все-таки писала.
И папа звонил, тревожился тоже. Часто он был выпивший, рыдал «бегемотом» и причитал, что я – Костенька и любимый сынок, а он гад и меня бросил, но так-то не бросил, и всегда со мной, и я могу к нему обращаться – правда, чем он может помочь, нищий артист-неудачник, и все в таком духе…
Приходил и Степа, конечно. Переживал тоже за меня. Настоящий друг. Но мне было так плохо, что даже он стал меня тяготить. Особенно когда снова принимался рассказывать, что видел Сивую Маску. И что Сивая Маска мне точно поможет. Ага. Щас.
15
И Снежана писала, конечно. Я очень скучал по ней, но не знал, что отвечать на ее «как дела?». Хуже нет, когда тебя спрашивают «как дела», а тебе нечего ответить. Ну, плохо дела. Но ты понимаешь, что человек ничем не сможет помочь, так чего зря жаловаться?..
А потом наступил май.
И позвонил Игорь Николаич. И спросил:
– Ну как ты, больной? У нас же отчетный концерт в парке. Может, выступишь по старой памяти? Партии-то все помнишь, наверное?
– Не знаю, – говорю.
– Подумай. Без тебя никак.
Ага, думаю. Конечно. Просто Игорь Николаич – хороший человек и хочет поддержать. А так-то на фиг я им сдался. Подумаешь – одной балалайкой секундой больше, одной меньше… Тем более там эти Жмакин и Малюк, век бы их не видать… Хотя – там же и Снежана. А она совсем скоро уедет. И надо хотя бы попрощаться. Только я не знал, как буду себя чувствовать, когда буду прощаться. Вдруг совсем грустно станет. И в туалет, опять же, надо будет все время. Как играть? И как прощаться? И как жить вообще?
Я к тому же в постоянном тумане от этих успокоительных таблеток…
Мама сказала:
– Конечно, иди выступай! Нельзя, чтобы тебя забывали.
Почему нельзя? Ну забудут и забудут.
– Тебе же совсем скоро поступать, – напомнила мама.
А я не понимал, как поступать. Как вообще учиться. Когда все время в туалет надо. И при этом еще – в тумане…
Но мне очень, очень хотелось увидеть Снежану.
И я перед сном спросил у Пьеро:
– Что делать-то?
Пьеро медленно повернул голову, белое, напудренное лицо с черными глазами. Приподнял руку – сам, вместе со своими нитками, и рука его опустилась мне на голову.
Пьеро молча гладил меня по голове.
И в
